и лёгким.
Мы заходим в любимое кафе Майлза, где подают безалкогольные напитки, покупаем мороженое, усыпанное крупно нарезанными шоколадными батончиками, и съедаем его по пути к грузовику Майлза. Мы отправляемся на воскресный фермерский рынок и покупаем всё, что нам нужно для приготовления тако с цветной капустой. Или, скорее, что нужно ему, потому что я понятия не имею, что делаю, просто следую его указаниям, в то время как в динамике Bluetooth звучит очень грустная, но завораживающе красивая песня Глена Кэмпбелла. Окна всё ещё открыты, и по квартире гуляет лёгкий ветерок.
После еды Майлз усаживает меня к себе на колени за кухонным столом и целует так, словно никуда не спешит, словно у нас в запасе всё время мира.
И это ощущается правдивым. Как будто нет ни мира, ни времени.
— Хочешь переночевать у меня? — дразнит он, касаясь своим носом моего.
— Я приглашена? — спрашиваю я.
— Это открытое приглашение, — отвечает он. — В силе в любое время, когда захочешь.
В его комнате мы запутываемся в пахнущих древесным дымом простынях, руки в волосах, ногти впиваются в кожу. Когда он, наконец, входит в меня, я нечаянно выдыхаю «вау» — новая для меня реакция на секс, и я ожидаю, что он рассмеётся.
Майлз просто кивает, словно соглашаясь, просовывает руку мне под шею и снова целует, так нежно, что я чуть не плачу.
Потом я немного волнуюсь, что действительно расплачусь, что тоже в новинку, но моё сердце ощущается таким обнажённым.
Как будто меня настигает весь этот день, или последние четыре месяца, или, может быть, даже больше. Десятилетия я чувствовала себя противостоящей всему миру, и теперь я не могу найти то ощущение, ту грань, которая отделяет меня от всех остальных, и это пугает, освобождает и наполняет силой.
Мы двигаемся медленно, тяжело, и каждый раз, когда кто-то из нас достигает переломного момента, мы поворачиваем. Перестраиваемся. Находим новые способы держаться друг за друга, двигаться вместе. Мы лежим на боку, Майлз позади меня, его рука покоится у меня на бедре, а ладонь между моих ног, и он бормочет моё имя, как будто это восклицание, звук, который ты издаёшь после отличного глотка вина.
Я знала, что быть с ним вот так будет хорошо, и весело, и, может быть, даже забавно, но я удивлена, что у меня продолжает болеть грудь, как будто мои чувства слишком тяжёлые, и моя грудная клетка может треснуть под их весом. Я ловлю себя на том, что слова уже готовы сорваться с моих губ: «Я люблю тебя».
Ещё слишком рано. Слишком сложно. В кои-то веки я не хочу быть нигде, кроме как в этом моменте, не думать о том, что всё это значит и к чему это может привести, и он делает всё лёгким, этот залитый солнцем мужчина.
Майлз целует моё плечо, шею, подбородок по мере того, как напряжение нарастает. Он замечает, что я начинаю терять контроль, и двигается быстрее. Он крепко сжимает мои бёдра и вбивается в меня, сильно и глубоко, и я никогда раньше не испытывала ничего подобного.
Как будто между нами нет границ, как будто он в моих мыслях, сердце и душе, и я хочу, чтобы он был рядом, даже если я знаю, что этот момент не может длиться вечно.
Мы достигаем пика, и когда это закончится, мы снова погрузимся в реальность, в наши два отдельных тела.
Но прямо сейчас он полностью принадлежит мне, а я — ему.
* * *
Ночью я встаю, чтобы пописать, а когда возвращаюсь, Майлз лежит посреди кровати, вытянув руку, как будто он тянулся ко мне во сне.
При виде его, освещённого луной, меня охватывает щемящая нежность.
Я на цыпочках пробираюсь через холодную комнату, забираюсь в постель так грациозно, как только могу, но он всё равно просыпается достаточно, чтобы сонно обнять меня за талию и притянуть к себе в тёплый уголок своего тела.
— Тебя не было, — бормочет он.
— Теперь я вернулась, — шепчу я.
С тихим, сонным урчанием он целует меня в плечо и снова погружается в сон.
Глава 30
Понедельник, 5 августа
12 дней до «Читательского Марафона»
Утром я не бужу Майлза.
Как бы мне ни хотелось провести утро в поцелуях, мы заснули поздно, и я всё равно увижусь с ним, когда он заберёт меня с работы. Вчера вечером он написал Кате смс, спрашивая, не хочет ли она забрать его смену, и она ответила «ни капельки не хочу, но мне нужны деньги, так что я возьму её», и мы решили поужинать и съездить в парк тёмного неба.
Одеваясь, я замечаю на комоде записку от папы. В детстве я бы перечитывала её снова и снова, ища доказательства того, что он любит меня, или подсказки о том, что я сделала, чтобы оттолкнуть его. Сегодня, уходя, я просто выбрасываю её в мусорное ведро.
Я чувствую себя Белль из «Красавицы и чудовища», которая расхаживает с самодовольной улыбкой и приветствует всех так, словно это первый день в моей новой жизни. Я была бы менее заметна, если бы носила на себе рекламный щит с надписью «У меня был отличный секс».
Я захожу в «Фику» выпить чаю и заказываю латте для Эшли. Когда Джона приносит мне стаканы, осознание ударяет как гонг, отдаваясь эхом в моих костях.
Эшли.
Я должна была красить стены с Эшли.
Выходя за дверь, я открываю свой календарь и ищу в нём день рождения Эшли.
Вот только я никогда не добавляла день рождения Эшли в свой календарь. Я почти ничего не добавляла в последние недели, и белая доска тоже отправилась на обочину.
Ледяной кулак давит мне на низ живота. Я уверена, что это было в прошлую субботу.
Затем я вспоминаю, что она сказалась больной, и это вызывает у меня новый приступ тошноты. Она заболела в свой день рождения, а я даже не проведала её.
Как я могла забыть о ней? Как я могла допустить, чтобы это случилось?
Остаток пути до работы я проделываю практически бегом и оказываюсь на месте как раз в тот момент, когда Эшли запирает свой хэтчбек.
Когда я подбегаю к ней, что-то мелькает в её глазах, слишком быстро, чтобы можно было прочесть, и моё сердце болезненно сжимается, когда выражение её лица снова становится нейтральным.
Я останавливаюсь и выдавливаю из себя:
— Привет.
Когда она ничего не говорит, я протягиваю ей кофе.
