class="p1">— За что? — спрашиваю я.
Майлз пожимает плечами.
— Я не хочу взваливать это на тебя.
— Ты не взваливаешь это на меня, — обещаю я.
— Я привык держать всё это в секрете. А с тобой всё иначе. Ты моя соседка по комнате, мой лучший друг и женщина, с которой я только что переспал.
У меня горят глаза. Я пытаюсь сморгнуть это чувство.
Майлз смотрит на меня так, словно пытается что-то из меня вытянуть.
— Дафна?
— Ты тоже мой лучший друг, — это звучит как хриплый шёпот. — Вот почему сегодня было так тяжело, когда ушёл мой папа.
У меня перехватывает горло, голос дрожит.
— Потому что ты это видел. И это заставляет меня чувствовать себя жалкой. Тем более, что, по правде говоря, если бы он развернулся и приехал обратно сюда, я была бы в восторге. Я бы прощала его снова и снова, просто надеясь, что в конце концов я действительно буду что-то значить для него. Я бы позвонила и умоляла его вернуться, если бы знала, что есть шанс, что он согласится. Но я не могу, потому что знаю, что он этого не сделает. И я не хочу этого слышать. Я не хочу, чтобы он доказывал, что я...
Я пытаюсь подобрать другие слова.
Потому что просто сказать это — всё равно что воплотить истину в реальность.
Мне больно выталкивать эти слова из-за комка в горле, но от того, что я хранила их все эти годы, мне не стало легче, они не стали менее правдивыми, не остановили кровотечение и не притупили боль.
— Что я этого не стою.
— Эй, — руки Майлза обвиваются вокруг меня, его тепло и пряный имбирный аромат пропитывают меня.
— Часть меня просто ждёт, — выдавливаю я из себя, — того момента, когда ты увидишь то, что отталкивает людей. А я этого не хочу. Я не хочу, чтобы ты переставал хотеть, чтобы я была рядом. Я думаю, это разобьёт мне сердце, если я буду той, кто тебе не нравится.
— Чёрт. Дафна, — он поднимает руки к моему лицу. — Ты хочешь знать, почему твой отец не остаётся рядом?
Слёзы щиплют мне нос, но я киваю. Это вопрос, который я никогда не могла перестать задавать, как бы сильно это ни ранило.
— Потому что ты видишь его, — говорит Майлз. — И он этого не выносит. А Питер — тот же говнюк, только в другом обличье. Он сам себе так наскучил, что убедил себя, будто общение с кем-то вроде Петры сделает его кем-то другим, и ему не нужно будет набираться храбрости, чтобы попробовать кислоту.
— Ему было скучно со мной, Майлз, — говорю я.
— Если бы дело было в тебе, — возражает Майлз, — он мог бы покончить с этим. Вместо этого он перевернул всю свою жизнь с ног на уши. Всё это сводится к нему. Я был таким парнем дюжину раз, с дюжиной людей, которых я не заслуживал. Легко быть любимым теми, кто никогда не видел, как ты лажаешь. Теми, перед кем тебе никогда не приходилось извиняться, и кто по-прежнему считает все твои «причуды» очаровательными.
— Легко быть рядом с людьми, которые тебя не знают. Но как только кто-то начинает понимать тебя — как только ты понимаешь, что не можешь быть идеальным — то проще будет двигаться дальше. Найти нового человека, с которым ты будешь крутым, весёлым, беззаботным.
— Вот в чём дело? — мой голос срывается. — Я заставляю людей чувствовать себя хуже некуда.
— Дафна, нет, — Майлз притягивает меня к себе, уткнувшись лицом мне в шею. — Боже, нет, — когда он отстраняется, на его щетинистом подбородке появляются ямочки от напряжения. — Послушай, я всегда хотел быть весёлым, беззаботным человеком, у которого нет никакого багажа, даже с Петрой. Но через некоторое время кто-то, наконец, либо замечает тебя, либо нет, и в любом случае это чертовски паршиво. Потому что, если они видят тебя, и это не то, на что они подписывались, тогда они уходят. А если они никогда тебя не видят... это ещё хуже. Потому что тогда ты просто одинок.
— И я любил Петру, — продолжает он, — но в глубине души я знал, что как только всё перестанет быть весёлым, она уйдёт. Так и получилось. Она нашла что-то более романтичное, более совершенное, просто нечто большее. Я думаю, ты первый человек, который по-настоящему увидел меня. Не таким, каким я хочу, чтобы меня видели люди.
— Ты заставляешь людей, о которых ты заботишься, чувствовать себя так, как будто... — он делает паузу. — Как будто ты хочешь их полностью. Не только хорошие стороны. И это пугает того, кто всю жизнь избегал некоторых частей себя.
— Я не хочу отпугивать людей, — говорю я с болью в горле.
Майлз качает головой.
— Это стоит того, чтобы бояться. Доверься мне. Ты того стоишь.
Он целует середину моей ладони. У меня в животе разгорается жар. Между нами возникает напряжение. Просто стоять с ним здесь, на кухне — это один из трёх самых эротичных моментов в моей жизни.
Я поднимаю голову, и он трётся своим носом о мой.
— Ты того стоишь, Дафна, — говорит он, мягко кладя руку мне на подбородок и закрывая глаза.
— Майлз? — шепчу я.
— Хм?
— Да, — отвечаю я. — Я действительно хочу все эти части тебя.
Его глаза открываются, такие сияющие, тёплые.
— Хорошо, — говорит Майлз. — Они тоже хотят тебя.
Затем он целует меня. Это прекрасно.
Нет, даже лучше. Это каждая его часть, все и разом.
— Моя комната или твоя? — спрашиваю я его.
— Твоя, — говорит он. — Сначала твоя.
Глава 29
Воскресенье, август 4
13 дней до читательского марафона
В воскресенье я сплю допоздна, а когда просыпаюсь, Майлз всё ещё лежит в моей постели, обнимая меня одной рукой.
Я разминаю затёкшие конечности во все стороны, и он ворочается. Улыбаясь и приоткрыв один глаз, он хрипит:
— Привет.
Моё сердце пьяно трепещет.
— Привет.
Он подвигается ближе, прижимаясь щекой к моему животу.
— Который час?
— Полдень, — говорю я ему.
— Чёрт, — он поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. — Ты голодна?
— С тех пор, как я встретила тебя, — отвечаю я, — постоянно.
* * *
Мы проводим день в мечтательной дымке. Мы пьём чай и кофе на коврике перед открытыми окнами, и солнце светит нам в лицо. Когда мы заканчиваем, мы наливаем добавки и повторяем это снова.
На ланч мы идём по улице в закусочную, где продают сэндвичи, и едим на скамейке у велосипедной дорожки. Между нами всё кажется невероятно нормальным
