я ринулся вперед.
— Ты думаешь, твоя мать винит себя?
У нее вырвался смешок, за которым последовало еще одно покачивание головой.
— Для этого моей матери потребовалось бы иметь совесть.
— Так почему же это твоя ответственность?
— Ты не понимаешь, — фыркнула она, отдергивая от меня руку.
Я держался, отказываясь отпускать ее. Безумное замешательство отразилось на ее лице, она сосредоточилась на том месте, где я держал ее маленькую ручку в своей.
Она не собиралась наказывать себя при мне за то, чего не делала, за то, что не могла контролировать.
Это был еще один урок, который ей предстояло усвоить.
— Я прекрасно понимаю. Ты берешь на себя ответственность за воспитание своей младшей сестры, когда ты сама была ребенком. Ты наказываешь себя за то, что с ней случилось, хотя ты не могла этого предотвратить, если только сейчас не хочешь признаться, что подрабатывала ясновидящей и взяла в ту ночь отгул.
— Тебе не нужно быть...
— Снисходительным? Самодовольным придурком? Мудаком? Да, нужно, потому что иначе ты не будешь слушать. Ты сидишь здесь, злишься и самокритикуешь то, что было полностью вне твоего контроля. То, чего ты никогда не смогла бы предотвратить
Она побледнела при этих словах, ее голова откинулась назад, ноздри раздулись, говоря мне, что я задел струну, которая отозвалась в ней.
— Да, конечно, хорошо — давай предположим, что ты была бы больше вовлечена в наблюдение за жизнью своей сестры, возможно, ты отложила бы колледж на год... Но ты знаешь, как это выглядело бы в долгосрочной перспективе, Хемингуэй? Вы, ребята, чертовски возненавидели бы друг друга, потому что вложили столько энергии в попытки спасти ее от нее самой.
Я увидел изменение в ее равновесии, почувствовал, что мои заявления заставили задуматься над тем, где всегда цвело чувство вины. Нестабильность, которая присутствовала ранее, ускользнула в пустоту ночи, рассеиваясь темными вихрями вокруг нее, пока не осталось ничего. В ее настроении появился румянец спокойствия, ее глаза вернулись к своему медовому цвету, по мере того как она переваривала то, что я сказал. Ее язычок высунулся, чтобы очертить нижнюю губу, когда она готовила свой следующий вопрос.
— Ты знаешь это по собственному опыту? — пробормотала она, глядя на меня покрасневшими глазами из-под длинных ресниц.
Я больше никогда не хотел видеть ее плачущей. Я знал, что эта просьба нереалистична, в лучшем случае это было заявление о намерениях, но что-то подсказывало мне, что большую часть своей жизни она провела в слезах, и в лучшем случае… Я никогда не хотел быть причиной того, что она пролила бы еще одну слезу.
— Я уже говорил тебе, — мой большой палец провел по тонким линиям на ее поднятой ладони. — У меня три сестры, — я искоса улыбнулся ей, вздернув подбородок. — Тебе лучше начать есть эту вафлю. Ронда выглядит так, словно она на порядок выше от нервного срыва.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Это не было частью плана. Я пришла сюда с намерением вести себя как можно более нормально, но потом я подслушала, как посетитель за столиком разговаривал с кем-то по телефону о своих планах на День Благодарения с набитым ртом, и я просто... я изо всех сил старалась держать себя в руках. Я чувствовала, как с каждой прошедшей минутой мое тело наполнялось сдержанной нерешительностью. Я надеялась, что, выпив кофе, вечер закончился бы раньше.
Однако Шон не отпускать все это.
Я упивалась своим желанием быть к нему как можно ближе физически, бедро к бедру, плоть к плоти. И все же одновременно меня охватил страх, который побуждал подчиниться его приказам и держаться от него как можно дальше, насколько позволяли наши почтовые индексы.
Я подумала, что мне сошло бы с рук, если я прижалась бы к банкетке, пока ему не надоели бы мои выходки и молчаливая рутина.
Он прочитал меня как книгу, и я удивила саму себя, захотев поговорить об этом. О Кеше. Об отце. О Холли Джейн. О ее беременности.
Я следила за выражением его лица, пока рассказывала ему свою историю за вафлей, к которой некоторое время не притрагивалась. Я затаила дыхание, ожидая момента, когда что-то, наконец, осознало бы в нем, что я не стоила таких усилий. Что продолжать это со мной было бы грандиозной ошибкой. Что риск был слишком велик и выгоды было недостаточно.
Но он просто держал меня за руку, как будто у него и в мыслях не было отпускать меня, и от этого мне стало немного легче разрушать свои стены. Один за другим мои внутренние каменщики убирали еще один слой, превращая его в крошащуюся кучу у моих ног, открывая ему все больше меня, так что я чувствовала себя достаточно уязвимой, чтобы захотеть сложить руки на груди и защитить свое обнаженное сердце.
Потому что рядом с Шоном все становилось проще, и если бы я позволила себе...
Я могла упасть.
— Слишком много сиропа, — усмехнулся Шон, вторгаясь в мои размышления.
Его взгляд был прикован к дозатору в моей руке и к сиропу, который свободно стекал с наклоненного конца.
— В отношении продуктов для завтрака нет никаких правил.
— Ты теперь эксперт? — он фыркнул, качая головой. — У тебя будут болеть зубы.
— Хорошо, — прощебетала я, ставя дозатор на стол и берясь за вилку. — На этот раз я заставлю своего дантиста работать за его зарплату.
Мы перешли к постоянному разговору после того, как вскоре после того, как положили вафли, появилась Ронда с блинчиками и французскими тостами, жилка у нее на лбу напряглась, как будто она ждала наиболее подходящего момента, чтобы снова появиться за нашим столом. Я почувствовала, как тень сомнения нависла надо мной, беспокойство покусывало меня за пятки из-за того, что я сказала слишком много, вызвалась преждевременно и предоставила ему информацию, выходящую за рамки первого свидания.
О, кого, черт возьми, я обманывала? Его язык был на глубине трех дюймов в моем влагалище меньше сорока восьми часов назад. Вероятно, мы прошли точку невозврата. Правила, касающиеся первого свидания, на нас не распространялись.
Мы никогда не вписывались в общепринятые рамки норм.
Тем не менее, это был уже второй раз, когда я набрасывалась на него в общественном месте. По крайней мере, на этот раз я была трезвой; первый раз это произошло только что по просьбе Сэмюэля Адамса и Джека Дэниэлса.
— Итак, — начала я, отрезая краешек французского тоста, решив, что это действительно лучший из трех вариантов, которые сейчас были
