моим отцом и Стеллой Эмерсон Краун?
Интуиция подсказывает: даже если я спрошу его напрямую, он всё равно не станет надежным источником всей правды. Если мне нужен полный ответ, придется либо снова открыть файл и еще глубже вторгнуться в его личное пространство… либо найти другой источник.
Двадцать минут спустя я прекращаю спор с самой собой и снова открываю архивы, опасно успокаивая себя перед этим:
— Всего несколько писем. Еще чуть-чуть.
Глава 2
Anytime
Brian McKnight
Натали
С досадой отшвырнув плед, я выключаю телевизор. На экране бегут финальные титры «Драйв» — фильм по сценарию Стеллы о начале и становлении ее карьеры журналиста. Картина, написанная ею больше двадцати лет назад, рассказывает о ее пути, о старте и развитии в профессии. Параллельно в фильм вплетена и история ее мужа, Рида — рок-музыканта, барабанщика группы «Мертвые Сержанты», его собственный путь в группе и хроника того, как «Сержанты» поднимались к пику своей славы.
Любовная линия Стеллы и Рида занимает в фильме значительное место, но моего отца там нет вовсе, а сама газета Austin Speak упомянута лишь вскользь, будто между строк. И всё же одно остается несомненным: Рид и Стелла познакомились примерно тогда же — или совсем рядом по времени, — когда Стелла начала работать в Austin Speak.
На самом деле именно статья Стеллы в Austin Speak о группе «Мертвые Сержанты» привлекла внимание продюсера из Sony, что в итоге и привело к контракту. Ирония в том, что буквально накануне этого поворота судьбы Рид оставил Стеллу, фактически переложив на нее весь груз их едва зарождавшихся отношений, чтобы вернуться домой и содержать своих родителей-алкоголиков. Со стороны он выглядел отчаявшимся, голодающим артистом, готовым отказаться от мечты.
И даже разбив ей сердце, Рид услышал от Стеллы все те же слова: не сдавайся. Она настояла, чтобы он дал ей обещание не бросать музыку. Более того, отправила ему дорогущую ударную установку, которую случайно выиграла, туда, куда он сбежал, лишь бы поддержать его веру в себя. Спустя несколько месяцев после их разрыва тот самый продюсер из Sony пришел на концерт — и «Сержанты», вместе с Ридом, подписали контракт. Почти сразу группа отправилась в тур, и это обернулось годами разлуки между ним и Стеллой. Годами, в которые, как я понимаю теперь, она встречалась с моим отцом.
В финале фильма Стелла и Рид снова находят друг друга, благодаря почти невероятному совпадению в Сиэтле, за полстраны от Остина, где всё началось. Стелла искала дом, как и писала папе в письме, когда совершенно случайно столкнулась с Ридом на дне открытых показов. Он оказался там вместе со своим соло-гитаристом Райем Уилером, который как раз присматривался к тому самому, ставшему впоследствии знаменитым A-frame-дому[5], где история Стеллы и Рида окончательно обрела свою форму.
Вскоре после этого головокружительного, будто предначертанного воссоединения Стелла и Рид обручились, а папа оборвал с ней все связи.
Фильм до предела романтизирует веру Стеллы в судьбу и предназначение, в то, какую роль они играли в ее отношениях с Ридом на протяжении всей истории, не оставляя ни малейшего намека на последствия. На моего отца. На его разбитое сердце.
В поисках большего я хватаю телефон, собираясь открыть Google, и сердце на мгновение пропускает удар, когда взгляд цепляется за крупные цифры на главном экране.
11:11.
На секунду застыв, я смотрю на это время — то самое, которое в фильме упоминается снова и снова, момент, когда суеверная Стелла загадывала желания в пределах этих шестидесяти секунд. Я изо всех сил стараюсь отмахнуться от странной мысли, которая тут же возникает.
А вдруг это знак для меня?
Может… знак поддержки?
— Ты занимаешься херней, Нат. Признай это, — сухо произношу я, отмахиваясь от собственной глупости. На этом этапе я хватаюсь за любые моральные соломинки, лишь бы продолжать свое расследование и одновременно хоть как-то справляться с накрывающим чувством вины.
Выйдя на патио своей квартиры, всего в нескольких кварталах от плотного потока Шестой улицы, я убеждаюсь, что даунтаун Остина по-прежнему живет и дышит: мерцает разноцветными огнями и гудит уличным шумом, доносящимся издалека.
Опустив взгляд, я окидываю свою тихую улицу, с парой выбоин в асфальте и ещё меньшим числом прохожих. И представляю Стеллу тридцать лет назад — почти на три года моложе меня, — шагающую по этим самым улицам. Улицам, по которым она ходила снова и снова, упрямо прокладывая себе дорогу в журналистику.
Подстегиваемая любопытством сильнее, чем когда-либо, я вбиваю в поиск имя Стеллы Эмерсон Краун. Экран тут же заполняется списком изображений и статей, многие из них написаны ею самой. Усевшись на единственный стул, который занимает почти всё пространство моего крошечного балкона, я начинаю разбирать этот поток. За годы она дала немало интервью, особенно за последнее десятилетие, с ростом ее успеха. Но чем глубже я зарываюсь в этот нескончаемый шквал информации, тем сильнее нарастает раздражение: нигде — особенно в ранних материалах — не упоминается мой отец.
Если только Стелла не пограничный социопат, способный солгать, не моргнув, мой отец значил для нее куда больше, чем она позволила миру узнать.
Я это знаю.
И, к сожалению, я понимаю, что, возможно, одна из немногих. От этой мысли во рту становится кисло.
Похоже, последние двадцать пять лет они оба прожили свои жизни порознь, делая вид, что другого не существует.
Но почему?
Это должно быть осознанным. Иначе и быть не может. А если так — значит, она похоронила и историю их отношений. При расставании они, по всему, остались в нормальных, мирных отношениях.
Почему же они вообще разошлись? В фильме Стелла уже была в Сиэтле, когда снова встретилась с Ридом.
И пусть многие фрагменты наконец встают на свои места, я отчетливо понимаю: мне не хватает самых важных. Их слишком много, чтобы испытывать хоть какое-то настоящее удовлетворение, особенно для человека моей профессии.
Она вычеркнула моего отца из сценария, чтобы пощадить его?
Ему было больно?
Смогу ли я это отпустить?
Гулкое «нет» прокатывается по сознанию, пока я пытаюсь смириться с простой истиной: у всех есть прошлые отношения и у моих родителей тоже. Но дело не в самом факте. Дело в той близости, которую я почувствовала, читая их письма. В любви, привязанности, преданности, проступающих между строк. Именно это заставляет меня называть фильм чушью и мерить шагами квартиру до самого рассвета.
***
— У всего есть своя причина,
