тебя изнутри.
— Мне жаль, – искренне говорю я, понимая, как тяжело ему в этом признаваться.
— Не стоит. За эти годы я и сам наделал ошибок.
— Ты имеешь в виду…
— Да. Его.
— Прости. Я знаю, тебе не нравится говорить о нем.
— Все в порядке, дорогая. Мне следовало знать, что рассказать что-то твоей матери – все равно что рассказать тебе. Она никогда не хранила от тебя секретов. Даже моих, – ухмыляется он и слегка ударяет меня по подбородку, как делал, когда я была маленькой.
— Но от своих детей ты хранишь секреты.
— Я храню секреты ото всех. – На этот раз он смеется от души, затем стучит костяшкой пальца по кончику моего носа с понимающей ухмылкой. — А ты, между тем, раскрываешь мне чужие секреты, не так ли?
— Я давно этого не делала. С тех пор, как появился Истон.
— Да, этот мальчик на время занял все твое внимание, не так ли? Но что поделать – первая любовь всегда всепоглощающая. Она бросает тень на весь остальной мир, когда все, чего ты хочешь, – купаться в свете любимого человека. Я все прекрасно понимаю и не держу на него зла.
Мои плечи снова бессильно опускаются при одном упоминании о нем.
— Как думаешь, он вернется?
— Не знаю, Скарлетт. Ради вас обоих я надеюсь, что да. Если тебе так больно, то даже представить боюсь, в каком аду живет он каждый день. Я видел, как сильно ты была ему дорога. Такую любовь невозможно подделать, да и не закопать надолго. Но нельзя не восхищаться жертвами, на которые он идет ради благополучия матери. Сомневаюсь, что Кольт был бы настолько альтруистичен, если бы с Коллин или со мной случилось нечто подобное.
Я сжимаю губы и замолкаю. Я уже затронула тему его детей и знаю, что она для него болезненная. Нет смысла нам обоим покидать эту гримерку с тяжелым сердцем.
Достаточно того, что один из нас погряз в отчаянии.
Воскресное утро проходит так же, как и всегда. Я пою в церковном хоре, избегая смотреть туда, где мой дядя произносит проповедь. Это место заставляет меня вспоминать, как Истон владел моим телом и душой, погружаясь в меня с каждым движением.
Когда прихожане расходятся по своим скучным, обыденным делам, я спешу сделать то же самое.
— Скарлетт, – окликает меня дядя, когда я пытаюсь быстро уйти.
— Да, дядя Джек? – я невинно опускаю ресницы, надеясь, что он не заметит темных кругов под глазами и того, насколько они покраснели из-за того, что я почти всю ночь плакала.
— Можно тебя на пару слов?
— Конечно, – киваю я.
Он уводит меня в актовый зал – помещение, которое ничуть не облегчает мою тоску. Смогу ли я когда-нибудь войти в эту комнату, не вспомнив об Истоне? Пожалуй, только время покажет. Пока ничто не помогает прогнать мысли о нем. Хотела бы я знать, как он устроился в Нью-Йорке. Стало ли его маме лучше, или переезд только усугубил и без того непростую ситуацию.
— Ты в последнее время сама не своя, – прямо замечает дядя, возвращая меня в реальность своим испытующим взглядом.
— Разве? Я не замечала, – отвечаю я бесстрастно, переминаясь с ноги на ногу.
— Не ври мне, Скарлетт. И я прекрасно знаю, из-за чего. – Его внезапно строгий тон озадачивает. К чему он клонит?
— Не понимаю, о чем ты.
— Возможно, это прояснит ситуацию, – бросает он, протягивая коричневый конверт.
Я открываю его и застываю в шоке: внутри больше двадцати фотографий, где я пою на сцене "Латунной Гильдии". Как это возможно? Оуэн строго следит за тем, чтобы все посетители оставляли телефоны у входа. Он не хочет, чтобы кто-то снимал происходящее в клубе или, что важнее, фиксировал, кто его посещает и как проводит время.
— Прежде чем снова соврать, помни, в этом городе ничего не происходит без моего ведома. Многие приходят ко мне исповедоваться, ища прощения. Я давно подозревал, что ты поешь в этом борделе, а теперь у меня есть доказательства. Ты больше не появишься там. Я понятно выразился?
Сначала я немею от шока, что дядя все знал. Но когда он запрещает единственное, что приносит мне радость, гнев возвращает мне голос.
— Нет.
— Прошу прощения? – он давится от возмущения, широко раскрыв глаза.
— Я сказала "нет", дядя. Не знаю, как выразиться яснее.
— Скарлетт, я не потерплю твоей дерзости. Особенно здесь. – Он указывает вокруг, напоминая, что мы в Доме Божьем.
— Я не дерзю тебе, дядя Джек. Просто констатирую факт. Мне двадцать три, и я сама распоряжаюсь своей жизнью. Пение в клубе доставляет мне радость, наполняет ту часть души, которая жаждет сцены. Ты не можешь приказать мне перестать. У тебя нет власти над моими решениями.
Его строгое выражение лица смягчается, и на мгновение я вижу того дядю, который дежурил у моей больничной койки в Вегасе, когда меня лечили от ожогов. Мужчину, который плакал со мной на похоронах матери и утешал, когда я просыпалась с криками от ночных кошмаров. Я знаю, что в дяде Джеке бьется доброе сердце, но его черно-белое видение мира сталкивается с моим ярким, многоцветным.
— Скарлетт, ты моя семья. Я люблю тебя и хочу защитить. Я не стану молча смотреть, как ты повторяешь ошибки моей сестры. Неужели ты ждешь, что я промолчу, зная, что ты поешь там, где деньги тратятся на разврат, азартные игры и пьянство? Кто знает, какие опасности тебя там подстерегают? Прости, но я не могу закрыть на это глаза.
— Я ожидаю, что ты примешь мои решения. Только и всего. Они принадлежат мне. И не манипулируй памятью моей матери, это недостойно ни ее, ни тебя.
Он сжимает губы, отступая на шаг.
— Это этот мальчишка Прайс вбил тебе в голову эту чушь, да? Я знал, что стоило поставить его на место, как только заметил, что он крутится вокруг тебя. Слава Богу, он уехал и больше не навредит тебе.
После этих жестоких слов об Истоне чаша моего терпения переполняется.
— Ты знал? И ничего не сказал?
— Я думал, ему надоест гоняться за тобой. Я и не предполагал, что ты поддашься такому человеку.
— И что же он за "человек", по-твоему? – кричу я, вскидывая
