двери и вошёл в комнату. Кюнцле закрыл дверь, и как только он это сделал, агенты набросились на Цукурса. Несмотря на свой возраст, Цукурс отреагировал быстро и решительно, и ему даже удалось оттолкнуть нападавших. Одной свободной рукой он отчаянно потянулся к дверной ручке, но группа захвата удерживала дверь закрытой. Цукурсу даже удалось вырвать ручку, когда его тащили в центр комнаты. "Дайте мне сказать!" — кричал Цукурс, но его просьба была проигнорирована, и ожесточенная борьба продолжалась. В какой-то момент ему почти удалось вытащить пистолет, но его остановили. Цукурса ударили по голове молотком, хлынула кровь. Агенты отступили назад, и один из них — неизвестно кто — достал пистолет с глушителем и выстрелил два раза Цукурсу в голову, мгновенно оборвав его жизнь. "Из окон доносились голоса строителей, — вспоминал Кюнцле. — Они продолжали ремонт в соседнем здании, совершенно не подозревая о том что произошло всего в 30 метрах от них"[1345].
Труп Цукурса был помещен в большой сундук, а на его грудь был положен лист бумаги с текстом:
ВЕРДИКТ
Учитывая тяжесть преступлений, в которых обвиняется Герберт Цукурс, в частности, его личную ответственность за убийство 30.000 мужчин, женщин и детей, а также ужасающую жестокость, проявленную Гербертом Цукурсом при совершении своих преступлений, мы приговариваем указанного Цукурса к смертной казни.
Казнь произведена 23 февраля 1965 года.
"Те, кто никогда не забудет"[1346]
После беглой уборки комнаты группа оделась и уехала на двух "Volkswagen Beetle", а далее двумя отдельными рейсами вылетела обратно в Буэнос-Айрес. Только там они позволили себе отпраздновать это событие бутылкой шампанского, но никто из них не мог расслабиться, пока не добрался до другой стороны Атлантики.
В начале марта Моссад разослал информационным агентствам в Дюссельдорфе, Франкфурте и Бонне отчёты с полными подробностями казни, хотя они были подписаны фразой "Те, кто никогда не забудет". 6 марта инспектор Хуан Хосе Брага из полиции Монтевидео проник в дом Кубертини через окно и содрогнулся от отвратительного запаха тления. Кровавый след привёл его в спальню, где он обнаружил сундук, стоящий в большой луже засохшей крови. Он открыл крышку и обнаружил разлагающийся и раздутый труп Цукурса, с двумя отчётливо видимыми пулевыми отверстиями на правой стороне головы[1347]. Это открытие получило широкое освещение в прессе, и, как и следовало ожидать, вскоре в Монтевидео была взорвана синагога[1348]. В Сан-Паулу дом Якоба Роземблата, еврейского радиокомментатора, был измалёван свастикой и надписью "Да здравствует Цукурс"[1349]. В течение нескольких недель личности "тех, кто никогда не забудет" дотошно обсуждались в прессе, хотя семья Цукурса не сомневалась, что "Антон Кюнцле" был человеком, стоящим за его смертью. Фотографии Кюнцле появились в газетах по всему миру, и вдова Цукурса была сфотографирована, указывающей на него пальцем. "Это убийца!" — сказала она репортёрам[1350]. Ни Интерполу, ни журналистам так и не удалось найти Антона Кюнцле. Он и спланированная им операция, сегодня в значительной степени забыты, затменные похищением Адольфа Эйхмана. С другой стороны, Гербертс Цукурс до сих пор является национальным героем в некоторых кругах Латвии, и в мае 2005 года в Лиепае открылась большая выставка под названием "Гербертс Цукурс: Презумпция невиновности". По иронии судьбы, сторонники Цукурса используют способ его внесудебной казни как средство его защиты, что вряд ли является тем результатом, которого мог желать Моссад[1351].
Осенью 1961 года Симон Визенталь вместе со своей женой Килой и 14-летней дочерью Паулинкой переехал из Линца в Вену, где в помещениях Израильской культурной общины основал Центр еврейской документации. Центр преследовал три цели, изложенные в первом информационном бюллетене, опубликованном 2 апреля 1962 года. Эти цели заключались в представлении интересов австрийских евреев в борьбе с антисемитизмом; сотрудничестве с австрийскими и немецкими властями, а также с еврейскими организациями для выявления военных преступников; и проведении исторических исследований[1352]. Первым "делом" Визенталя стало дело доктора Эриха Раяковича, служившего заместителем Адольфа Эйхмана в Чехословакии, Польше и Берлине и участвовавшего в организации депортации евреев из Голландии. Широко распространено мнение, что Раякович погиб на Восточном фронте, но во время суда над Эйхманом проницательный Визенталь услышал, как Эйхман рассказывал о своём разговоре с Раяковичем в 1955 году. В течение последних нескольких месяцев 1961 года Визенталь расследовал послевоенную деятельность Раяковича и обнаружил, что после обычного для нацистов бегства в Южною Америку тот в начале 1950-х годов вернулся в Европу и стал успешным владельцем импортно-экспортного бизнеса в Триесте. Многие клиенты Раяковича находились в странах Восточного блока, и вскоре он разбогател, торгуя с теми, кого во время войны считал бы врагами. К марту 1962 года Визенталь представил венскому прокурору досье о деятельности Раяковича и даже смог указать его адрес: Вилла Анита, Мелиде, недалеко от Лугано[1353].
Визенталь не знал, что с окончанием войны Раякович находился под пристальным вниманием американцев. В январе 1945 года CIC планировал арестовать Раяковича, чтобы "отправить его в свою штаб-квартиру в Вене для дальнейшего использования", что говорит о том, что ранее он уже использовался[1354]. В декабре 1958 года Раякович написал письмо деловому партнеру в Шанхае, которое было перехвачено ЦРУ. В результате Управление сочло, что Раякович может стать подходящим источником развединформации о коммунистическом Китае. Несмотря на то, что Раякович находился в списке разыскиваемых лиц австрийской государственной полиции,[1355] проверка его биографии не выявила ничего предосудительного, и начальнику итальянского отделения ЦРУ было предложено "связаться с ним напрямую"[1356]. В июне 1959 года такая возможность предоставилась в Милане, но, хотя Раякович был готов обсудить свою поездку на Кантонскую ярмарку в 1958 году, он не захотел работать на ЦРУ[1357]. Были составлены неопределенные планы встретиться снова, но из этого ничего не вышло — по крайней мере, на тот момент.
Если Визенталь надеялся, что дело Раяковича заложит основу для продуктивного сотрудничества между его Центром документации и австрийскими властями, то его ждало разочарование. После представления своего дела прокурору он не получил ответа, и в марте 1962 года отправился в Италию и обсудил дело с начальником полиции Милана. Но, поскольку у итальянцев не было оснований для ареста Раяковича, Визенталь вернулся в Вену с пустыми руками. Он снова попал в "тёмные лабиринты австрийской бюрократии", обнаружив, что расследование "все ещё не завершено". "Из этого тупика был только один выход, — заметил Визенталь. — Представить дело на рассмотрение как можно более широкой общественности"[1358].
Днём 8 апреля репортёр миланской газеты Corriere della Sera появился на вилле Анита, где его встретил сын Раяковича. Попросив журналиста подождать, сын вошёл в дом, а через несколько минут вернулся и сказал, что отец будет рад видеть
