жестокому обращению с населением, что является типичным для противоповстанческих операций. [73] Случаи жестокого обращения в сочетании с малочисленностью войск и высокой текучестью кадров, особенно среди старших командиров, привели к тому, что британцы не смогли выстроить отношения с местными жителями, обеспечить безопасность населения или разработать эффективный план стратегических коммуникаций, и поэтому действовали в условиях разведывательной пустоты и оказались неспособны выявлять и преследовать шиитские повстанческие и преступные группировки, которые заполонили город и проникли в ряды иракских сил безопасности. Британцы по-прежнему были убеждены, что агрессия направлена исключительно против них, в то время как на самом деле, по оценкам, в 2007 году в Басре от всеобщего насилия погибло 20 тысяч иракцев. [74] (Шнеллер отмечает, что «Дворец» в Басре посетили «сотни политиков, государственных служащих, ученых, работников гуманитарных организаций и всех остальных, кто оказался достаточно смел, чтобы войти в наш комплекс», чтобы обратиться к британцам с мольбой действовать, но они были встречены ответом в стиле «пусть иракцы разбираются сами»). Алдерсон признает, что американские военные также столкнулись с подобными проблемами адаптации, но все же смогли их преодолеть, символом чего стало «Усиление» Петреуса 2007 года. Британцы же так и не смогли оправиться от своих первоначальных просчетов по многим причинам, упомянутым выше, но главным образом потому, что армия оказалась «интеллектуально не готова» и не имела «общей философской основы». Алдерсон пришел к выводу, что:
Целостность, которая была главным словом в Северной Ирландии, превратилась в институционализированную непоследовательность, поскольку кампания перешла из разряда государственного строительства к поддержке мира, операциям по поддержанию стабильности, а в конечном итоге — к борьбе с повстанцами, а затем и к борьбе с коррупцией; причем, — и это очень важно, — без какой-либо базы данных разведки или налаженных связей с населением басвари. [75]
Если бы это был только первый случай, когда повстанцы застали британцев врасплох, после чего они конвульсивно попытались найти ответ, прежде чем пришли к китсоновскому оперативному подходу, основанному на принуждении, то объяснение Алдерсона «случайными обстоятельствами» можно было бы принять. Но именно такой была модель британского противоповстанчества в Палестине, Малайе, Кении, на Кипре, в Северной Ирландии, а в последнее время — в Ираке и Афганистане. [76] Верно и то, что британцы страдали от той же запутанной стратегической обстановки, что и американские войска — с неспособностью администрации Буша сформулировать четкие политические цели в Ираке, неработающей Временной коалиционной администрации и недостатком ресурсов для проведения операций. «Помощь гражданским властям» в Басре провалилась, потому что полиция была коррумпирована, а британцам не хватало знания языка и «культурного понимания». [77] Однако знания языка и понимания культуры не хватало и в Северной Ирландии, где Британская армия медленно, но все же адаптировалась после вопиющих первоначальных ошибок. Столкнувшись со многими из тех же проблем, включая плохое планирование, неадекватную численность войск, идеализированные предположения о сотрудничестве с местным населением и возможностях управления, а также провалы в руководстве, американские войска, как оказалось, смогли оправиться, по крайней мере, тактически, в основном благодаря инициативе, проявленной командирами низовых подразделений. [78]
В этой книге утверждается, что неумелые действия в Басре являются частью схемы, уроки которой Британская армия, похоже, не сможет «выучить» никогда — почти все недостатки, выявленные Алдерсоном, были также признаны в отчете об итогах операции «Знамя» в Северной Ирландии. Британцы называли свои противоповстанческие усилия в Ирландии «рамочными операциями», но под словом «рамочные» они подразумевали «тайные операции», — эвфемизм, означающий «грязную войну». Реальность такова, что у Британской армии нет рамок, нет интеллектуальной системы для решения проблем, возникающих в связи с адаптивными вызовами войны. Конечно, тактика — это плюс, но операция «Знамя» показала, что с повстанцами нужно бороться и на оперативном, и на стратегическом уровне. Как признал полковник Айрон, говоря о Северной Ирландии: «В Британской армии просто не оказалось словарного запаса, чтобы сформулировать план кампании», — вследствие чего она начала разрабатывать концептуальный подход только по мере ее завершения. [79] Два наблюдателя за британскими операциями в Ираке и Афганистане пришли к выводу, что профессионализм Британской армии был скомпрометирован тем, что она «также чрезвычайно замкнута психологически, привыкла выкручиваться кое-как, и не ждать ничего иного». [80] Если в политике шесть недель — долгий срок, то на войне тридцать лет — вечность, в течение которой гибнут люди, истощаются драгоценные ресурсы, теряется время и упускаются возможности. Ни в Белфасте, ни в Басре Британская армия не разрабатывала концепцию. На самом деле, «институционализированная непоследовательность», а не «организационное обучение», возможно, и является единственной видимой общей нитью, проходящей через всю историю британских противоповстанческих операций.
Итак, в конечном итоге британцы потерпели поражение в Ираке, в то время как американцы спасли институциональную гордость, прикрывшись фиговым листком «Уусиления». Но для того, чтобы такая противоповстанческая тактика могла претендовать на звание «нового американского способа войны», мифология «Усиления» не смогла набрать обороты, поскольку лишь немногие мыслящие люди, знакомые со стратегическими проблемами современности, убеждены, что «вооруженная социальная работа» позволяет осуществлять строительство наций за приемлемую цену.
Вопросы, которые призвана решить противоповстанческая тактика, слишком сложны и не поддаются даже политическому решению; в сложной и запутанной среде, где альтруистические мотивы могут быть неверно истолкованы, обобщенные оценки, как известно, ненадежны; определение приоритетов, координация государственных институтов, сбор и поддержание ресурсов для комплексного подхода слишком сложны; а противоповстанческие миссии проводятся там, где у западных держав мало жизненно важных или иных интересов, и где евангелическое распространение западных норм и традиций остается несбыточной мечтой. Они порождают слишком большую нагрузку на социальную структуру участвующих в них государств, особенно в демократических странах, но и в тоталитарных тоже (например, как это происходило в Европе времен гитлеровской Оси и в странах Организации варшавского договора). Операции против повстанцев вынуждают демократические страны идти на компромисс с теми самыми свободами и ценностями, которые они призваны экспортировать за рубеж. Продвигаемое как средство придания нового импульса Вооруженным силам и государству, и обновления через стратегический идеализм, который одновременно слеп к более глубоким побудительным силам войны в их измерении политической цели, случайности, ненависти и гнева, противоповстанчество портит альтруистическое самовосприятие наций, когда в реальности военные институты ради достижения победы полагаются на пытки и концентрационные лагеря — процесс, который заставляет морально деградировать и зачерстветь любого военного профессионала, превратив его в палача. «Война среди людей» делает гражданское население главной целью ведения этой войны; а аргумент, что противоповстанчество является отдельной категорией войны, требующей особых навыков и приостановления действия законов войны — или законов tout court — потому что с террористами нельзя обращаться как с
