А. В. Антонова-Овсеенко, Ю. Н. Ларина-Бухарина, З. Л. Серебряковой, А. Г. Бокия и С. К. Радека. Помимо традиционной псевдоисторической лабуды, в сем послании абсолютно лживо утверждалось, что якобы «в настоящее время с трибун, в печати, по радио и телевидению всячески пропагандируются "заслуги" И. В. Сталина», что де-факто «является политическим пересмотром решений XX и XXII съездов КПСС», и именно это обстоятельство «мешает нашему движению вперед, ослабляет наши ряды, подрывает наши силы, делает невозможным достижение коммунизма»[905]. Но, как верно подметил профессор Д. О. Чураков[906], то, насколько эти чада бывших большевистских вождей были реально озабочены «нашим движением вперед», более чем наглядно показали годы горбачевской перестройки, где эти персонажи в качестве яковлевских церберов на все лады поливали и саму советскую историю, и все наследие классиков марксизма-ленинизма.
Конечно, решение сентябрьского Пленума ЦК по факту знаменовало собой окончательное поражение А. Н. Шелепина и его «птенцов», или, по образному выражению С. Н. Семанова, «комсомольских младотурок», в борьбе за власть, что до сей поры крайне неоднозначно трактуется в исторической и мемуарной литературе, а также в публицистике. Известные представители либерального лагеря (Г. А. Арбатов, Р. А. Медведев, Ф. М. Бурлацкий, Р. Г. Пихоя, А. Н. Яковлев, А. С. Черняев[907]) традиционно твердят о том, что поражение «комсомольцев» в борьбе за власть стало настоящим благом для страны, поскольку они были откровенными сталинистами, приверженцами еще более консервативного и контрреформаторского курса, чем брежневская команда, и что в случае их прихода к власти страну неизбежно ждали новые репрессии и такой же ужас сталинских концлагерей. Однако эта сугубо доктринерская и откровенно политизированная оценка вполне справедливо критикуется даже рядом членов того же политического лагеря, в частности Л. М. Млечиным и К. Н. Брутенцом[908]. Они полагают, что «была группа влиятельных людей, которая хотела поставить во главе страны Алексея Николаевича Косыгина», с которым связывали прогрессивные экономические реформы и возможность проведения более здравой линии». По их мнению, к этой группе относились сам А. Н. Шелепин, В. С. Тикунов, Н. Г. Егорычев, Н. Н. Месяцев и иные фигуры их круга, «которые, в отличие от Л. И. Брежнева, с интересом и сочувствием относились к реформаторским идеям А. Н. Косыгина». Кроме того, в личном плане А. Н. Шелепин, не в пример другим членам Политбюро, был довольно щепетильным человеком, отличался особым аскетизмом и не страдал столь ненавистным ему комчванством. Причем все эти личные качества «Железного Шурика» отмечали не только его соратники и сослуживцы, но даже многие недоброжелатели.
Что касается историков патриотического лагеря, то здесь существуют целый ряд полярных мнений. Так, ряд авторов (С. Г. Кара-Мурза, Д. О. Чураков, А. И. Вдовин[909]) считают, что поражение А. Н. Шелепина и его команды — так называемой «русской партии внутри КПСС» — имело как минимум два серьезных последствия для всего будущего страны: во-первых, оно означало фактический отказ брежневского руководства от продолжения «национально-большевистской политики первых послевоенных лет» и переход на невнятные позиции «центризма», абсолютно не готового к откровенному формированию собственного политического курса; и, во-вторых, разгром «комсомольцев» означал политическое истребление относительно молодых, но уже довольно опытных руководителей, готовых эффективно «подменить» у руля высшей власти «старших товарищей», в результате чего в политическое небытие ушло целое поколение крупных и очень перспективных государственных деятелей страны. Хотя следует признать, что далеко не все историки патриотического лагеря склонны рассматривать команду «шелепинцев» в таком традиционном ракурсе. Например, С. Н. Семанов считает, что А. Н. Шелепин, будучи чистым аппаратчиком, а не политиком, не только не создал «своей политической или даже идейной линии», но «даже и мысли не допускал опереться» на партию «русистов», которая сформировалась вокруг Первого секретаря ЦК ВЛКСМ С. П. Павлова[910]. А профессор А. В. Пыжиков в своей нашумевшей работе «Славянский разлом»[911] совершенно неожиданно назвал А. Н. Шелепина и его «птенцов» «полуукраинцами», открыто намекая на то, что они мало чем отличались от представителей «днепропетровско-молдавского» брежневского клана и по своим «барским» замашкам, и по своему отношению к работе.
Более того, как очень метко подметили ряд авторитетных авторов (Ю. В. Емельянов, Д. О. Чураков[912]) руководителям, пришедшим к власти в результате «Малой октябрьской революции», «сподручней и привычней было жить без глубокого теоретического осмысления» собственного политического курса. «Научный анализ они подменяли пустой пропагандистской трескотней, продолжая движение по инерции и твердя дежурные фразы о верности идеям марксизма-ленинизма. Переполненные спесивой самоуспокоенностью, они даже не задумывались над тем, как сильно в годы правления Н. С. Хрущева оказались дискредитированы все основные лозунги и программные установки партии. К числу принципиальнейших ошибок, порожденных самим стилем «"консервативного реформирования" в области идеологии», прежде всего относятся невнятные попытки новых руководителей страны «выкрутиться из того нелепого положения, в которое загнал всю партию H. С. Хрущев своими обещаниями скорого построения… коммунизма».
Вся вторая половина 1967 года целиком прошла под знаком подготовки к торжествам, посвященным 50-летию Великого Октября, венцом которых стало совместное заседание в Кремлевском Дворце съездов членов ЦК КПСС и депутатов Верховных Советов СССР и РСФСР, прошедшее 3 ноября 1967 года, на котором Л. И. Брежнев выступил с большим докладом «Пятьдесят лет великих побед социализма». Причем, что любопытно, буквально за неделю до этого события прошло заседание Политбюро ЦК, на котором обсуждался вопрос о целесообразности упоминания имени И. В. Сталина в этом докладе, и по итогам состоявшегося обмена мнениями было принято решение этого не делать[913].
Следующий 1968 год в верхних эшелонах власти стал годом временного «политического затишья» и перегруппировки сил, поскольку руководство партии практически полностью было поглощено событиями в Чехословакии, о которых мы подробно расскажем в отдельной главе, посвященной основным событиям внешней политики этого периода. Здесь же только упомянем, что еще 4 января 1968 года по итогам продолжительной и жаркой дискуссии на Пленуме ЦК КПЧ с поста Первого секретаря ЦК был снят многолетний вождь чехословацких коммунистов Антонин Новотный и новым руководителем КПЧ был избран Первый секретарь ЦК Компартии Словакии Александр Дубчек, которого, как утверждает П. Е. Шелест, «никто из руководства ЦК КПСС толком не знает», что естественно породило у него чувство «озабоченности и даже тревоги»[914].
Единственным кадровым решением, принятым на апрельском Пленуме ЦК, в центре обсуждения которого был брежневский доклад «Об актуальных проблемах международного положения и о борьбе КПСС за сплоченность мирового коммунистического движения»[915], стало избрание его сменщика в Секретариате ЦК, который отныне вместо Ю. В. Андропова стал курировать
