с бывшим генералом царской армии А. С. Потаповым, застигнутым в Китае Октябрьской революцией и собиравшимся вернуться на родину. Предполагая, очевидно, что последний будет принят руководящими деятелями РКП(б), Сунь Ятсен просил его по приезде в Россию передать привет Ленину. «От письменных обращений к советскому правительству [он] воздержался, — писал, уже находясь в Москве, Потапов, — из опасений, им предсказанных и подтвердившихся произведенным у меня обыском представителями держав Антанты»[113]. Несколько позже, в том же году Сунь Ятсен при посредничестве Чэнь Дусю встретился в Шанхае с советским коммунистом Г. Н. Войтинским, посланным в Китай Владивостокским отделением Дальбюро РКП(б) по согласованию с ИККИ для установления регулярных связей с прогрессивными деятелями китайской общественности. Как вспоминал Войтинский, в ходе беседы речь шла о возможности установления регулярной связи с правительством РСФСР для того, чтобы «соединить борьбу Южного Китая с борьбой далекого Советского государства». Сунь Ятсен выразил желание поддерживать постоянный контакт с правительством РСФСР[114].
Несколько бесед провел Войтинский с редакторами издававшегося в Шанхае гоминьдановского журнала «Синци пинлунь» («Воскресное обозрение») Дай Цзитао, Шэнь Динъи и Ли Ханьцзюнем. О содержании этих бесед сотрудники журнала проинформировали Ляо Чжункая и Чжу Чжисиня, находившихся в Чжанчжоу, а те, в свою очередь, — Сунь Ятсена. Все более проникаясь решимостью установить теснейшие связи с Советской Россией, последний специально пригласил в то время преподавателя русского языка для Ляо Чжункая и Чжу Чжисиня в надежде, что они в ближайшем будущем смогут отправиться в Страну Советов для ознакомления с ее опытом[115].
31 октября 1920 г. нарком по иностранным делам РСФСР Чичерин направил Сунь Ятсену письмо, которое тот получил только 14 июня 1921 г., то есть уже после его вступления 5 мая 1921 г. в должность чрезвычайного президента правительства Южного Китая. В ответ Сунь Ятсен писал Чичерину 28 августа 1921 г.: «Я хотел бы вступить в личный контакт с Вами и другими друзьями в Москве. Я чрезвычайно заинтересован вашим делом, в особенности организацией ваших Советов, вашей армии и образования. Я хотел бы знать, что Вы и другие может сообщить мне об этих вещах, в особенности об образовании. Подобно Москве, я хотел бы заложить основы Китайской Республики глубоко в умы молодого поколения — тружеников завтрашнего дня»[116].
В конце декабря 1921 г. в Гуйлине (провинция Гуаней) с помощью Ли Дачжао и другого активного деятеля коммунистического движения в Китае Чжан Тайлэя, а также гоминьданов ца Чжан Цзи[117] были организованы встречи Сунь Ятсена с представителем Коминтерна Г. Снефлитом (Г. Марингом)[118]. В ходе бесед которые переводил Чжан Тайлэй, речь, в частности, шла о возможности установления союза Гоминьдана с Советской Россией. Помимо этого, Маринг выдвинул предложения об ориентации Гоминьдана на поддержку народных масс, о создании школы по подготовке военных кадров китайской революции, а также об организации в Китае сильной политической партии, которая бы объединила представителей различных слоев общества. Он выступил перед офицерами войск, лояльных Сунь Ятсену, с докладом о Советской России. Сунь Ятсен с большим вниманием отнесся к предложениям Маринга.
После возвращения последнего в Гуанчжоу с ним вел длительные беседы Ляо Чжункай. Были детально обсуждены методы пропаганды и организационной работы Гоминьдана, а также вопрос о враждебном отношении английских империалистов в Сянгане к правительству Южного Китая. Маринг и Ляо Чжункай также обратили внимание на ненадежность Чэнь Цзюнмина, считая неизбежным переход последнего в лагерь противников Сунь Ятсена.
Поездка на юг и беседы с Сунь Ятсеном и другими гоминьдановскими руководителями, а также с Чэнь Цзюнмином, знакомство с достижениями гоминьдановцев в организации рабочего движения укрепили решимость Маринга максимально способствовать тому, чтобы лидеры КПК отказались «от своего одностороннего положения по отношению к Гоминьдану». Более того, именно Маринг пришел к глысли о том, что китайским коммунистам следует войти в суньятсеновскую партию для того, чтобы «развить политическую деятельность внутри Гоминьдана». Таким путем, считал он, КПК будет легче связаться с рабочими и солдатами Южного Китая, где власть находилась в руках сторонников Сунь Ятсена. Разумеется, подчеркивал Маринг, КПК не должна была «отказаться от своей самостоятельности. Наоборот, товарищи должны [были] вместе обсудить, какой тактики держаться внутри Гоминьдана… Виды на пропаганду этих маленьких групп [коммунистов], пока они организационно не соединятся с Гоминьданом, — заключал он, — очень печальны»[119].
Его предложение было встречено руководством компартии резко отрицательно. Позицию лидеров КПК разделили парторганизации Гуандуна, Шанхая, Пекина, Чанша и Хубэя, то есть подавляющее большинство китайских коммунистов, по-прежнему отвергавшее любые формы взаимодействия с Гоминьданом[120]. Вместе с тем инициатива Маринга получила одобрение Сунь Ятсена, а также ряда других руководящих деятелей Гоминьдана, которые заверили представителя Коминтерна, что не будут препятствовать коммунистической пропаганде внутри своей партии. К межпартийному же сотрудничеству Гоминьдана и КПК Сунь Ятсен относился пессимистически[121].
С этим предложением Маринг выехал в Москву, где 11 июля 1922 г. представил отчет Исполкому Коммунистического Интернационала. Предложение Маринга об индивидуальном вступлении коммунистов в Гоминьдан было, хотя и не сразу, одобрено Коминтерном. Для принятия окончательного решения ИККИ, судя по архивным материалам, потребовалось более двух недель: еще в направленном в ЦИК КПК[122] после ознакомления с отчетом Маринга, в июле 1922 г., письме ИККИ никаких указаний на этот счет не было. Вместе с тем уже по тону письма видно, что руководители Коминтерна проявляли повышенную заинтересованность в установлении тесного взаимодействия коммунистов и гоминьдановцев. В нем, в частности, декларировалось: «В политических выступлениях против иностранных капиталистических держав партия должна действовать сообща с революционным национальным движением… В Гуандуне существуют благоприятные условия для нашей работы, где, во-первых, национальное движение шире и успешнее всего развито и организации молодежи и рабочих имеют величайшее значение. Кроме всего, партия может там работать легально и использовать возможности Гуандунской провинции. Мы предлагаем сейчас же перенести ЦК в Кантон [Гуанчжоу]»[123].
В конце июля 1922 г. ИККИ наконец подготовил специальную инструкцию, в которой Исполком Коминтерна впервые сформулировал идею вступления КПК в Гоминьдан. Она была написана секретарем ИККИ К. Б. Радеком и вручена Марингу в качестве руководства для дальнейшей работы на посту представителя Коминтерна в Южном Китае[124]. Исполком Коминтерна при этом подчеркивал, что Коммунистическая партия Китая должна сохранять внутри Гоминьдана полную независимость и находиться в нем только до тех пор, пока не превратится в массовую политическую организацию. Последнее же, как полагали в Коминтерне, станет возможным по мере углубления «пропасти между пролетарскими, буржуазными и мелкобуржуазными элементами»[125].
Дальнейший вклад в разработку концепции китайской революции внес IV конгресс Коминтерна, состоявшийся в ноябре–декабре 1922 г. Этот конгресс принял «Общие
