революция была буржуазная, демократическая революция, и хотели создать диктатуру пролетариата и крестьянства»[8].
Не подтверждается документальными материалами и вторая схема. Как мог Ленин быть более категоричен в своем изначальном плане, когда он и так непосредственно призывал всех азиатских коммунистов к сотрудничеству с национал-революционерами?[9] Какие временные рамки мог он определить для единого фронта? В конце концов Ленин был не пророком, а политиком. Далее. Вряд ли можно расценить как беспринципность такое, например, откровение Сталина в частной корреспонденции со своим ближайшим единомышленником В. М. Молотовым от 26 сентября 1926 г.: «…Хонькоу [Ханькоу, тогдашняя столица „лево“–гоминьдановского Китая] станет скоро китайской Москвой…»[10]. Наконец, может ли кто-либо всерьез обвинять Троцкого в беззастенчивом использовании китайского вопроса в бурный период внутрипартийной борьбы, последовавший за переворотом Чан Кайши в апреле 1927 г., если он сам понимал, что оппозиция не имеет шансов на успех, противодействуя сталинской фракции в китайском вопросе?[11]
Не случайно китайская историография не разделяет концепции западных ученых в отношении китайской революции, хотя причины этого, разумеется, не только академического характера. Несмотря на публикацию со времени 3-го пленума ЦК КПК одиннадцатого созыва (декабрь 1978 г.) огромного количества документов по истории взаимоотношений Коминтерна и КПК, современные историки КНР по-прежнему придерживаются традиционной интерпретации большевистской политики в их стране. Предубеждения, усваивавшиеся десятилетиями, все еще оказывают на них решающее воздействие. Они рассматривают политику Ленина и Сталина как единственно верную тактику антиимпериалистического фронта, полагая, что КПК потерпела поражение в 1927 г. лишь в силу неблагоприятного соотношения сил и саботажа коминтерновского курса некоторыми «правыми» лидерами компартии. Хотя в последнее время китайские историки уделяют растущее внимание изучению взглядов Троцкого на Китай, они вместе с тем продолжают анализировать их сквозь призму официальных политических установок, по-прежнему выдержанных в духе вульгарного антитроцкизма. Между ними практически нет серьезных разногласий по этому вопросу[12], несмотря на то что их выводы не подтверждаются документами, опубликованными в самой Китайской Народной Республике.
Что касается российской историографии, то она в настоящее время претерпевает существенную эволюцию, развивая и одновременно переоценивая основные аспекты советского либерального китаеведения, основы которого были заложены в 1960–1970-е гг. рядом историков, в первую очередь В. И. Глуниным, Л. П. Делюсиным, М. А. Персицем, А. Б. Резниковым и М. Ф. Юрьевым[13]. В отличие от своих китайских коллег советские либеральные историки 1960–1970-х гг. были антисталинистами, никогда не упоминавшими имя диктатора в позитивном контексте; обычно они его просто игнорировали. Вместе с тем они рассматривали и ленинскую, и послеленинскую политику Коминтерна в Китае как единственно правильную. Отказываясь, однако, признать ее непосредственно направленной на установление диктатуры КПК, они неизменно обосновывали тезис о некоей «сдержанности» Ленина и Исполкома Коминтерна (ИККИ), всячески подчеркивая «умеренность» ленинских взглядов, стремление Ленина к истинно национальным революциям на Востоке. Сами национальные революции также характеризовались ими как вполне «умеренные». При этом ленинская позиция все время противопоставлялась воззрениям коминтерновских ультралевых (прежде всего Манабендра Нат Роя). Взгляды же Троцкого на Китай оставались практически вне поля зрения советских историков. Предубеждение, изолированность исследователей от подавляющего большинства соответствующих документов и жесточайшая цензура делали разработку темы «Троцкий и китайская революция» невозможной. За годы существования советского китаеведения ей было посвящено буквально несколько страниц[14].
Крах коммунистической системы в СССР в начале 1990-х гг. глубоко потряс установившиеся подходы к анализу ленинско-коминтерновской политики в Китае. Стали разрабатываться более критические, а подчас и антикоммунистические концепции — в первую очередь историками, группирующимися вокруг А. М. Григорьева, заведующего Центром исторических и политических исследований Китая Института Дальнего Востока Российской академии наук. Развивая антисталинские взгляды своих предшественников[15], эти исследователи в настоящее время видят всеохватывающий «утопический» характер коминтерновской платформы. И ленинская, и сталинская политика рассматриваются ими как «авантюрные», позиция же Троцкого — как «ультралевацкая»[16]. В то же время они отмечают, что точки зрения Сталина и Троцкого непреклонно сближались в «авантюризме» и в июле 1927 г. платформы оппозиционеров и сталинистов различались только в вопросе о советах. Эти историки рассматривают теперь как «умеренных» только некоторых работников ИККИ среднего и низшего рангов. В то же время они явно в определенной степени разделяют точку зрения Бранда в отношении коминтерновской политики в Китае, подчеркивая аморфность и даже «спекулятивный характер» ленинской платформы и объясняя полемику между Сталиным и Троцким «логикой» внутрипартийной борьбы[17].
Данная концепция также не может не вызывать сомнений. Если политика Ленина была утопичной, т. е. не могла привести КПК к победе, как же тогда случилось, что Компартия Китая, применяя в 1940-е гг. по существу ту же тактику, что была очерчена Лениным в 1920 г., в конце концов победила? Если Троцкий был ультралевым, почему же тогда сталинисты — члены комиссии Политбюро по вопросам Китая и Японии рассматривали его отношение к китайской революции как «пессимистическое»?[18] Если в июле 1927 г. Сталин и Троцкий не могли согласиться друг с другом только в одном вопросе — о советах — почему же они так активно полемизировали по поводу присутствия КПК в «левом» Гоминьдане? Может быть, заявление об отсутствии серьезных различий в позициях Сталина и Троцкого объясняется тем, что группа Григорьева полагает, что документы об оппозиции в ВКП(б) «не дают ничего существенно нового для понимания основного вектора политики Коминтерна в Китае»?[19]
Между тем двери в бывшие секретными советские архивы и хранилища документов международного коммунистического движения больше не остаются закрытыми. Многие ранее неизвестные документы стали доступны исследователю. Это чрезвычайно расширило документальную базу для нового изучения большевистской политики в Китае накануне и во время революции 1925–1927 гг. Многотомные фонды, хранящиеся в архивах[20], позволяют заново проанализировать этот вопрос. Большинство из этих документов до сих пор не опубликовано. Лишь часть из них, в том числе соответствующие материалы Политбюро ЦК ВКП(б), недавно увидела свет в двух коллекциях, изданных соответственно группой российских архивистов, а также Центром Григорьева в сотрудничестве с Берлинским Свободным университетом и Центром хранения и изучения документов новейшей истории (предшественник Российского государственного архива социально-политической истории)[21].
Цель настоящей работы, соответственно, заключается в том, чтобы ввести новые документы в научный оборот и на этой основе вскрыть содержание основных большевистских концепций китайской революции, разрабатывавшихся в 1919–1927 гг. В исследовании также ставится задача определить, в какой степени данные концепции влияли на Коммунистическую партию Китая, как, каким образом их воспринимали различные сторонники китайского коммунистического движения.
Источники, используемые в книге, можно сгруппировать по следующим основным категориям:
во-первых, никогда прежде не публиковавшиеся архивные документы Коминтерна, ВКП(б), КПК, отражающие теорию и
