революции, начало которой должен был положить непосредственно социалистический переворот в России. Троцкий концептуально обосновал не только возможность, но и неизбежность победы социалистической революции в одной стране, причем в стране отсталой в социально-экономическом и политическом отношениях, являвшейся наиболее слабым звеном мировой капиталистической системы. Впервые он изложил эту теорию в систематическом виде в 1906 г. в работе «Итоги и перспективы», хотя начал разработку этих идей ранее[23]. Вот что он писал по этому поводу: «В стране, экономически более отсталой, пролетариат может оказаться у власти раньше, чем в стране капиталистически передовой… Представление о какой-то автоматической зависимости пролетарской диктатуры от технических сил и средств страны представляет собою предрассудок упрощенного до крайности „экономического“ материализма. С марксизмом такой взгляд не имеет ничего общего. Русская революция создает, на наш взгляд, такие условия, при которых власть может (при победе революции должна) перейти в руки пролетариата»[24].
При этом Троцкий никоим образом не отрицал революционную роль крестьянства как союзника пролетариата, его опоры. Это хотелось бы подчеркнуть особо, принимая во внимание, что взгляды Троцкого по данной проблеме подвергались усиленной фальсификации в советской историографии. Фактически он эту роль в то время переоценивал, ибо, согласно его концепции (как она изложена в «Итогах и перспективах»), выходило, что крестьянство в России в 1905–1906 гг. уже было готово поддержать диктатуру пролетариата. Недооценивал же он, похоже, нечто совсем иное — способность определенных слоев крестьянства к политической самостоятельности. Поэтому он считал излишним, чтобы пролетариат даже временно, пока будут решаться демократические задачи революции, допустил влияние крестьянства (то есть соответствующих крестьянских партий) на свою правительственную политику. Вместе с тем он отнюдь не исключал, а, наоборот, считал естественным вхождение в рабочее правительство революционных представителей непролетарских общественных групп. «Здравая политика заставит пролетариат приобщить к власти влиятельных вождей мещанства, интеллигенции или крестьянства, — писал он. — Весь вопрос в том, кто даст содержание правительственной политике, кто сплотит в ней однородное большинство?.. И когда мы говорим о рабочем правительстве, то этим мы отвечаем, что гегемония будет принадлежать рабочему классу»[25].
Таким образом, троцкизм явился самым радикальным из всех течений марксизма, сформировавшихся к тому времени в Российской социал-демократической рабочей партии. Вместе с тем концепция Ленина тоже была достаточно радикальной. Если мы забудем на минуту о той напряженной полемике, которая имела место между Лениным и Троцким в период, предшествовавший Февральский революции 1917 г., то увидим, что при всех очевидных различиях в рассматриваемых доктринах было немало общего. Ленина и Троцкого сближали как неверие в революционные потенции русской буржуазии, приведшее их к утверждению, что революция в России с самого начала перерастет рамки классической буржуазной демократии (до какой степени — это уже другой вопрос), так и общая установка на поддержку революционного процесса в России серией социалистических революций международного пролетариата. «Русская революция имеет достаточно своих собственных сил, чтобы победить, — писал Ленин. — Но у нее недостаточно сил, чтобы удержать плоды победы… Русской революции нужен нерусский резерв, нужна помощь со стороны. Есть ли такой резерв на свете? Есть: социалистический пролетариат на Западе»[26].
Практическое воплощение концепции Ленина вообще неизбежно снимало какие-либо теоретические разногласия большевиков и Троцкого. Ведь не к чему иному, как фактически к той же самой коммунистической диктатуре, о которой писал Троцкий, оно не вело, несмотря на заверения Ленина. Ее действительная реализация была маловероятной, во-первых, потому что рабочие и бедное крестьянство, пауперы и люмпены, составлявшие социальную базу левого крыла российского революционного движения, ни к какому капитализму не стремились. Наоборот, их вели на борьбу ярко выраженные антирыночные социальные чувства[27]. Трудно представить, как бы они, столкнувшись к тому же с буржуазией в процессе установления своей гегемонии в революции, стали после захвата власти способствовать «широкому и быстрому» развитию капитализма. Во-вторых, вызывает сомнения и возможность практического разделения власти между рабочим классом, который, по Ленину, уже должен был бы ко времени формирования правительства установить свою гегемонию в революции, и крестьянством.
Уязвимость положения Ленина о совместной рабоче-крестьянской диктатуре была, кстати, точно подмечена Троцким в полемике с большевиками. «Можно, конечно, назвать это правительство диктатурой пролетариата и крестьянства, диктатурой пролетариата, крестьянства и интеллигенции или, наконец, коалиционным правительством рабочего класса и мелкой буржуазии, — подчеркивал он. — Но все же останется вопрос: кому принадлежит гегемония в самом правительстве и через него в стране?»[28]. Разумеется, на практике эта гегемония принадлежала бы наиболее сильному и активному партнеру, и, если бы рабочий класс, а фактически большевики захватили в соответствии с установкой Ленина руководство народной революцией еще в процессе ее развития, совершенно очевидно, что отказываться от своей диктатуры они бы не стали.
Вместе с тем в тактическом плане ленинская теория, как видно, принципиально отличалась от схемы Троцкого и в этой связи могла иметь определенное значение как программа, направленная на привлечение к блоку с большевиками возможных союзников из числа крестьянских партий. Однако само название теории Ленина как бы символизировало ее противоречивость: «революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства». (Как может быть диктатура демократической?) Концепция же Троцкого была более цельной в своей откровенной направленности на установление коммунистической власти в России.
Общность исходных позиций Троцкого и Ленина в большой степени объясняет тот факт, что, когда в марте – апреле 1917 г. революционный подъем в России поставил в повестку дня вопрос о практической борьбе большевистской партии за непосредственную государственную власть, Ленин сам отказался от ряда существенных положений своей теории, выдвинув курс на непосредственную социалистическую (то есть перманентную) революцию, в ходе которой, как он позже подчеркивал (в полном, даже местами текстуальном, совпадении с Троцким), большевики «решали вопросы буржуазно-демократической революции походя, мимоходом, как „побочный продукт“… главной и настоящей, пролетарски-революционной, социалистической работы»[29]. Позиции Ленина, таким образом, практически по всем основным вопросам совпали в то время с установками Троцкого[30]. Чтобы окончательно убедиться в этом, можно хотя бы сопоставить ленинские «Письма из далека» и «Апрельские тезисы» с серией статей Троцкого, опубликованных в конце марта – начале апреля 1917 г. в нью-йоркских журналах «Новый мир» и «Ди Цукунфт» («Будущее»)[31]. Тождество выводов двух революционеров очевидно.
Более того, есть основания полагать, что, придя к идее необходимости непосредственного социалистического переворота в России, Ленин существенным образом пересмотрел и характер своих прежних теоретических дискуссий с Троцким. По крайней мере об этом свидетельствует предсмертное письмо известного деятеля ВКП(б) А. А. Иоффе Троцкому от 16 ноября 1927 г. В нем, в частности, говорится: «Я неоднократно Вам заявлял, что собственными ушами слышал, как Ленин признавал, что и в 1905 году не
