мало знаем о тех событиях, но факт остается фактом. Учитывая в целом антимарианский настрой античной традиции, маловероятно, что в ней не сохранилось бы сведений о том, как негодного выскочку поставил на место какой-нибудь «правдолюбец», публично напомнив ему о поддержке грязных демагогов. Что же до настроений сторонников Сатурнина, то они представляли собой теперь слишком скромную величину, чтобы их мнение беспокоило победителя германцев[330].
Так или иначе, «предстояло вырабатывать новую стратегию»[331]. Насколько же Марий преуспел в этом?
Вернемся в 100 г. Едва погибли Сатурнин, Главция и многие их товарищи, как прошли консульские выборы. Их выиграли Марк Антоний и Авл Постумий Альбин. Ирония судьбы: Антоний стал первым консулом в роду, Постумий — последним. Следует учитывать, что Антоний находился за пределами городской черты (Cic. Rab. perd. 26), померия, ожидая триумфа за операции в Киликии, а потому «рекламировать» себя перед римлянами не мог. Случай, когда полководец одновременно добился и консульства и триумфа, да еще и заочно, почти уникален — в обозримый период лишь сам Марий удостоился такой чести. Весьма вероятно, что и консулат, и триумф Антоний получил при поддержке Мария, тем более что под его началом служил один из родственников и земляков последнего, Марк Гратидий[332]. Да и последующие услуги Антония Марию, о которых еще пойдет речь, кое о чем говорят. Таким образом, арпинат обрел еще одного, и притом весьма ценного союзника. Впрочем, другие (прежде всего Катул), возможно, уже тогда стали покидать его.
После гибели Сатурнина родственники и почитатели Метелла заговорили о том, что нужно положить конец его изгнанию. Весьма распространено мнение, будто Марий «публично выступал против возвращения своего старого соперника и врага»[333]. Обычно ссылаются на следующий эпизод. Орозий пишет, что плебейские трибуны Катон и Помпей внесли предложение вернуть Метелла из изгнания, однако этому помешали «консул Марий» и плебейский трибун Публий Фурий, наложивший вето на предложение коллег. Аппиан пишет, что сын Метелла пал на колени и со слезами умолял Фурия, но тот остался непреклонен (BC. I. 33. 147)[334]. Очень похожа на эту и сцена, описанная у Диодора (XXXVI. 16), где уточняется, что сын Метелла отпустил волосы и обрядился в рубище, но там речь идет о событиях несколько более позднего времени (также см. Cic. Red. sen. 37). Вот как эта картина воспроизводится во втором издании «Кембриджской истории древности»: когда Марий сложил консульские полномочия, сын и родственники Метелла Нумидийского начали ходить за ним по пятам, печальные и со спутанными волосами, и умолять о возвращении изгнанника[335]. Между тем у Орозия Марий прямо назван консулом[336], да и нигде не сказано, что просители обращались лично к нему. Но выступил ли он заодно с Фурием публично, как следует из Орозия? Случаи, когда консулы открыто поддерживали трибунское вето, неизвестны. Очевидно, срабатывает нехитрая логика: Марий — злейший враг Метелла, и раз Фурий в его консульство помешал возвращению изгнанника, то, естественно, при содействии арпината. Отметим, что у трибуна были собственные причины сделать «приятное» Метеллу — во время цензуры тот изгнал его из всаднического сословия (Dio Cass. Fr. 95. 2)[337].
Плутарх пишет, что Марий препятствовал усилиям сторонников Метелла «словом и делом» (Mar. 31. 1). Никаких деталей при этом не сообщается — он не знает даже о сомнительной, но выгодной для его выкладок истории о поддержке Марием Фурия. Стоит заметить, что в той ситуации дела выражались именно в словах. Вполне возможно, что арпинат вел закулисные беседы с различными политиками о нецелесообразности возвращения Метелла, в том числе и с Фурием. Но очень сомнительно, чтобы он открыто выступал против него — дело слишком рискованное, учитывая, что тот в свое время был его командующим, в Риме такое считалось очень предосудительным.
Когда читаешь античных авторов, то возникает впечатление, что из видных сенаторов только Марий и противился возвращению Метелла. Но и о том, что к нему призывал кто-то из видных сенаторов, не считая родственников последнего консуляров Луция Метелла Диадемата и Гая Метелла Капрария[338]. Зато Цицерон прямо указывает, что консулы 99 г. Антоний и Постумий также не выступали в защиту изгнанника (Red. pop. 11). Это, конечно, не то же, что противиться его возвращению, но и дружественной такую позицию не назовешь. Иначе говоря, верхушка сената (по крайней мере поначалу) явно не горела желанием вернуть Метелла, человека высокомерного и недалекого. Да и господство Метеллов в последней четверти II в. могло побуждать многих нобилей поставить на место гордеца из не в меру возвысившейся фамилии. Так что Марий вряд ли был одинок, а Фурий выражал настроения не только его, но и других влиятельных сенаторов.
Однако ситуация вскоре стала меняться. Метелл Непот добился консулата на 98 г. Плебейский трибун Канулей привлек к суду Фурия, но толпа еще до окончания процесса растерзала обвиняемого[339]. А другой трибун, Калидий, внес предложение о возвращении Метелла Нумидийского из изгнания, которое на сей раз было утверждено комициями[340]. Изгнанник с триумфом вернулся в Рим[341], но «более о его публичной деятельности мы ничего не слышим»[342].
А что же Марий? Плутарх уверяет, будто он, «не в силах перенести возвращение Метелла, отплыл в Каппадокию и Галатию под тем предлогом, что по обету должен принести жертвы Матери богов (Кибелы)[343], в действительности же имея другую причину для путешествия, многим неизвестную» (Mar. 31. 2). Вряд ли Плутарх что-то знал о внутренних побуждениях Мария, но можно не сомневаться: как опытный политик, тот понимал, что иногда настает момент, когда лучше хотя бы на время удалиться со сцены. Привыкнуть к новому положению ему, человеку властолюбивому, после пяти консулатов подряд было явно нелегко, но смена обстановки давала возможность на время избавиться от этого неприятного ощущения, да и понаблюдать со стороны за ситуацией в Риме в надежде на благоприятные перемены[344]. Обет принести жертвы Матери богов[345]представлялся вполне уместным предлогом, позволявшим оправдать уход в добровольное изгнание.
Но о какой причине, «многим неизвестной», говорит Плутарх?
«Ища возможностей для новых подвигов, он надеялся, что если ему удастся возмутить царей и подстрекнуть [царя Понта] Митридата к войне, которую, как все подозревали, тот давно уже замышлял, то его выберут полководцем и он наполнит Рим славой новых триумфов, а свой дом — понтийской добычей и царскими богатствами. Поэтому, хотя Митридат принял его любезно и почтительно, Марий не смягчился и не стал уступчивее, но сказал царю: «Либо
