немало местных жителей — особенно среди христиан — готовых подкрепить их предрассудки. Этноконфессиональный состав Великой Сирии (Сирии и Ливана) был настолько разнообразен, что французы называли свой мандат «мозаикой меньшинств». [46] И действительно, убежденность французов в том, что сирийцы не способны к сотрудничеству — и что без решительного управления мандат распадется на анархию и кровопролитие, — послужила моральным оправданием оккупации и применения так называемой «марокканской формулы правления», которая заключалась в разделении Сирии на федеральные образования, чтобы не дать суннитам, составлявшим большинство населения, укрепиться у власти. Хотя эта ориенталистская точка зрения привела к тому, что французы в корне неверно истолковали сложный комплекс межобщинных отношений, в долгосрочной перспективе она оказалась успешной стратегией управления, поскольку Париж нашел сирийских союзников — особенно христиан, старую османскую служилую аристократию и даже умеренных националистов, алавитов, друзов и турецкие меньшинства в Александретте — готовых использовать мандат для удержания и расширения собственной власти. [47]
«В основе концепции колониального правления лежало романтическое представление о вечном и неизменном “восточном” обществе, которое лучше всего управляется с отеческой “любовью” к колониальным гражданам, — пишет американский историк Великого восстания Майкл Прованс. — В сочетании с патерналистской любовью акцент делался на материальных и экономических преимуществах колониального правления». [48] Французская администрация считала, что агрессивная программа общественных улучшений продемонстрирует преимущества французского правления как в Дамаске, так и в Париже, и разрушит то, что она считала железной хваткой феодальной элиты. Это порождало несколько проблем, начиная с того, что Османская империя была не только политической, но и экономической единицей, распад которой отрезал поставщиков от традиционных рынков, — как это случилось и с другими побежденными центральными державами с такими же дестабилизирующими результатами. Ситуацию усугубил обвал французского франка в 1924 году, который привел к падению сирийской валюты. Разорившись, французы стремились сократить расходы на мандаты настолько, что не смогли восстановить работу даже базовых услуг, не говоря уже о торговых и транспортных сетях, существовавших при османах. Однако нехватка денег не могла встать на пути борьбы за «сердца и умы». Для финансирования проектов общественных работ французские офицеры заставляли лидеров общин и шейхов повышать налоги и мобилизовывать corvée[110], что подрывало их авторитет и престиж, создавая впечатление, будто они бессильны противостоять французским требованиям. «Они думали превратить Сирию во второе Марокко, — заключил современный британский обозреватель о французском проекте в Сирии. — Но им удалось превратить ее во второй Риф». [49]
К 1925 году назвать преимущества мандата стало трудно даже самому ярому империалисту. Экономика находилась в упадке, стоимость валюты неудержимо неслась вниз, французский раздел Сирии на пять государств и отделение ее от Ливана заменили привычные механизмы османского правления множеством коррумпированных, избыточных и неэффективных политических образований, спонсируемых Францией, а население все больше убеждалось в том, что французская политика «разделяй и властвуй» способствует экономическому застою. Лишенные торговли с южной Турцией, некогда процветающие населенные пункты, особенно на севере страны, превратились в города-призраки, а разбойничьи нападения, в том числе и на французские войска, резко возросли. Стратегические обстоятельства, в которых французы вторглись в Сирию и оккупировали ее, вкупе с бюрократической бесхозяйственностью и отсутствием легитимности мандата в глазах населения породили условия, которые и привели к Великому сирийскому восстанию 1925–1927 годов. [50]
На первый взгляд, тот факт, что искрой для Великого восстания послужили друзы, может показаться неожиданным. В конце концов, именнно они выиграли от французской политики, заимствованной у Лиотэ из Марокко, которая там стремилась защитить проживавших в сельских районах, и находившихся в меньшинстве, кланово-ориентированных берберов от якобы гнусного влияния доминирующей суннитской арабской культуры. Французы приравняли друзов к марокканским берберам — «примитивной и не являющейся органичной» воинственной мусульманской общине, живущей в состоянии полуанархии и эксплуатируемой племенными вождями. На самом деле, хотя общество друзов и было далеко не демократическим, подход в виде классовой борьбы, который пропагандировали офицеры по делам туземцев, стремившиеся завоевать расположение крестьянства, освободив его от эксплуатации феодальной элиты à la Révolution française[111], привел к серьезным ошибкам. В 1860-х годах после столкновений с христианами-маронитами в Южном Ливане, самозваными защитниками которых были французы, друзы по настоянию Парижа были переселены в Джебель-Хавран — покрытый дубовыми лесами и изрезанный глубокими долинами горный район юго-восточнее Дамаска. Эта местность стала известна как Джебель аль-Друз, где 86 тысяч друзов жили в 123 деревнях, до многих из которых можно было добраться только пешком. С 1860-х годов друзы превратили Джебель-Хавран в динамичное приграничное общество, состоящее практически из автономных деревень, где прибыльная торговля зерном привлекала мигрантов, а крестьяне устанавливали торговые и социальные связи с дамасскими купцами, среди которых были сильны националистические настроения. Они также поддерживали связи примерно с тремя с половиной тысячами друзов, проживавшими в Дамаске. [51]
Как и в других четырех государствах Великой Сирии, договор от 4-го марта 1921 года, учредивший государство Джебель-Друз, позволил друзам иметь собственного губернатора и представительный совет, или меджлис, в обмен на признание мандата и свободу размещения французских советников и войск в друзской «столице» Сувейде (Суйеде). Таким образом, в обмен на гарантию независимости друзам французы получали легитимность своего мандата и право на переустройство Джебель-Друз. [52] Однако такая попытка непрямого правления обернулась провалом в друзском обществе, глубоко расколотом на ветеранов и противников Арабского восстания.
Первого января 1924 года французы назначили губернатором Хаврана офицера Службы информации майора Габриэля Карбийе. Энергия Карбийе оказалась поразительной, взятой из лучших лет модернизации Третьей республики во Франции. За два года он открыл тридцать школ, провел дороги в отдаленную глушь Джебеля и создал в Сувейде систему водоснабжения. Он отменил деревенские налоги, собираемые старостами в рамках кампании по борьбе с коррупцией (и с которых старосты получали свою долю), прекратил выплату ежемесячных пенсий сторонникам бывшего губернатора и раздал крестьянам общинные земли — прерогатива, которая до сих пор принадлежала ведущим семьям в качестве способа создания и поощрения их клиентских сетей. Какую бы выгоду ни получили друзы, это французское упражнение в работе с «сердцами и умами» оказалось плачевным, поскольку оно привело к социальному расколу, принуждению и унижению племенных вождей и крупных землевладельцев. Более того, это породило вакуум политической власти и социального контроля, поскольку иностранец, не имевший легитимности в глазах местных, лишил друзских лидеров многих традиционных ресурсов и прерогатив, которые скрепляли их клиентские сети.
Улучшение инфраструктуры в качестве стратегии борьбы за «сердца и умы» провалилось в основном потому, что оно осуществлялось с помощью непопулярного принудительного труда. Даже легкое несогласие с модернизацией под руководством французов и неоплачиваемым трудом каралось интернированием, коллективными штрафами и сносом домов. Мужчины,
