которые больше не могли обеспечивать свои семьи, оказались лишены гражданских прав и опозорены. Кроме того, значительная часть друзов рассматривала вступление Карбийе в должность губернатора как нарушение договора и протестовала против вмешательства француза в выборы
меджлиса, однако, когда делегация друзов отправилась в Дамаск, чтобы обратиться к Верховному комиссару с просьбой отозвать Карбийе, они были арестованы и заключены в тюрьму. Этот акт воспламенил Джебель-Друз и привел к восстанию в других городах, регионах и общинах.
Изначально Великое сирийское восстание удалось потому, что в нем синтезировались местные обиды, разделяемые конфессиональными или этническими группами, которые в ином случае относились друг к другу с глубоким недоверием. Французы обвиняли «феодалов, бандитов, экстремистов, антихристиан и оппортунистов, жаждущих грабежа», хотя на самом деле Великое сирийское восстание стало заслугой французской политики, сумевшей объединить городские и сельские элементы всего местного социального и религиозного спектра против их непопулярного мандата.
Поначалу восстание имело военный успех, поскольку Париж был сосредоточен на Рифе. Однако после того, как начали прибывать подкрепления, повстанцам стало не хватать навыков или гибкости, чтобы ответить на огневую мощь французских колониальных подразделений, дополненных местными черкесскими и курдскими иррегулярами, чей низкий уровень военной подготовки и слабая дисциплина вынуждали их действовать против базы повстанцев, а не против друзских бойцов, что еще больше обострило этнические и конфессиональные противоречия и породило атмосферу, способствующую нарушениям прав человека и военным преступлениям. Дамаск амнистировал напуганных насилием меркантильных городских националистов, купил турецкий нейтралитет территориальными уступками на севере и убедил британцев перекрыть палестинскую границу и отказать повстанцам в убежище. Изолировав театр военных действий и подавив повстанческое движение сочетанием уступок и силы, французы для восстановления контроля прибегли к коллективным наказаниям деревень, в которых укрывались повстанцы, массовым казням, задержаниям, захвату заложников, покупке нейтралитета бедуинских племен, депортации и перемещению населения, а также к ведению неизбирательного артиллерийского огня и воздушным бомбардировкам не охваченных восстанием кварталов Дамаска и других населенных пунктов. [53] Такой подход заставил тех, кто отсиживался в стороне, оппортунистов или тех, кто просто достаточно настрадался, искать компромисс.
В конце концов, подавление Великого восстания позволило французам остаться в Сирии еще на девятнадцать лет, поскольку Париж смог манипулировать элитой, которая была серьезно разделена по поводу своего вѝдения будущего страны и того, что на самом деле означает «Сирия», и которая сохраняла сильную остаточную лояльность к своим субнациональным группам. Но сирийский мандат Франции с самого начала стал восприниматься как провал цивилизаторской миссии. Бомбардировка Дамаска была осуждена на международном уровне и вызвала во Франции жаркие дебаты о природе и моральных основах империализма, которые в ноябре 1925 года стóили Верховному комиссару Морису Серрайлю его должности. Даже после окончания восстания друзов в 1927 году мандат продолжал оставаться проектом по уничтожению нации, а не по ее строительству. Он оказался не дешевым, и не эффективным. Французское непрямое правление позволило Дамаску найти покладистых коллаборационистов как на национальном, так и на местном уровне, которые использовали свои расширенные семьи и кланы и обогащались за счет взяток и инсайдерских сделок, порождая дорогостоящую, избыточную и коррумпированную администрацию для управления стагнирующей экономикой. Сирия оставалась центром франко-британских интриг, которые переросли в открытый конфликт в 1941 году, после того как Сирия стала оплотом поддержки коллаборационистского режима Вишѝ. Два десятилетия французского мандата позволили умеренным националистам укрепить свои позиции в рамках политики «почетного сотрудничества». Непрерывные кампании по борьбе с повстанцами из числа друзов и курдов, сопровождавшиеся привычными разрушениями деревень, конфискацией скота и бомбардировками с воздуха, городские беспорядки, забастовки, а также разжигание розни в сирийской политике и недолговечность правительств в десятилетие 1930-х годов привели к тому, что страна оказалась совершенно не готова к независимости, наступившей в 1946 году. [54]
В конечном итоге ни народная война, ни «алгебраическая формула» Лоуренса, ни стратегия непрямых действий Лиддел-Гарта не смогли привести к успеху повстанцев в Рифе или Сирии. Каждое восстание представляло собой субнациональный бунт, который смог воспользоваться недовольством французским правлением в других общинах, но пока не имевший объединяющего националистического вѝдения, способного поддерживать длительный конфликт; политической структуры, способной навязать социальный порядок и дисциплину; или военной организации, которая давала бы надежду на стратегический успех. Французы смогли лишить восстания поддержки, используя комбинацию военного давления и политических уступок. С другой стороны, французские обещания модернизации и улучшения инфраструктуры оказались дестабилизирующими, поэтому оккупанты вернулись к стратегии «разделяй и властвуй» и терпимому отношению к коррупции и неэффективности как цене управления.
Британия и имперская оборона в 1920-1930-е годы
Вызов патриархальному колониальному правлению в Марокко и Сирии был продублирован сопротивлением подвластных народов и британскому имперскому правлению. Жесткие контрмеры, предпринятые в ответ на послевоенную кампанию пассивного сопротивления Ганди под названием Сатьяграха («Сила в истине»), вылились в Амритсарскую резню 13-го апреля 1919 года, когда войска индийской армии под командованием бригадного генерала Реджинальда Дайера открыли огонь по политическому собранию, убив 379 и ранив более 1000 человек. По мнению многих, Амритсар продемонстрировал лицемерие политики «сочетания принуждения с добротой». [55] Как только османские войска, находившиеся в Месопотамии, капитулировали в ноябре 1918 года перед британцами, британские политические офицеры вторглись в провинции, чтобы изгнать арабов, управлявших страной для османов, и навязать свои собственные произвольные поборы. Когда в апреле 1920-го года Лондон получил мандат на управление Ираком, прошло совсем немного времени, прежде чем в июне 1920-го года в шиитских районах среднего течения Евфрата вспыхнуло восстание, распространившееся вниз по реке. Возникшей неразберихой воспользовался Южный Курдистан, поднявший свое восстание. Британцы потеряли 2 300 солдат, в основном индийских, а Черчилль разрешил Королевским ВВС рассмотреть возможность использования против «непокорных туземцев» иприта. Но Месопотамия была слишком расколота по племенам и религиям, а восстание — слишком локализовано, чтобы сформировать единый фронт против власти власти британского мандата. К октябрю 1920 года Британия восстановила контроль над ситуацией, выдвинув Фейсала в качестве фасада арабского самоуправления и предоставив суннитам, которые доминировали в османской администрации и служили в стамбульской армии, возможность работать на них. [56]
Но если в Индии и Ираке британцы столкнулись с восстанием, то в Ирландии Лондон столкнулся с тем, что американский историк Том Мокайтис назвал первой настоящей народной войной, первым залпом которой стало Пасхальное восстание 1916 года. Если уж на то пошло, проблемы и вызовы военно-гражданских отношений и выработки политики в Ирландии в 1919–1921 годах оказались интенсивнее и серъезнее, чем даже типичные сложности для противоповстанческих операций в целом, поскольку Ирландия считалась неотъемлемой частью Соединенного Королевства, а действия служб безопасности были более заметными, — во многом благодаря тому, что Ирландская республиканская армия (ИРА) выработала эффективную
