при самом страшном море: всего за шесть недель не менее тридцати человек ушли в мир иной, и почти все они до самого конца жаловались на боли в боку, чувство сдавленности в груди и истощение. Глазер признался, что не знает, в чем тут дело. А вот жители деревни знали. Для них причиной «всех этих частых похорон стали не обычные обстоятельства, а так называемые вампиры, или кровососы»2.
Глазер старался как мог: в присутствии местных властей он изо всех сил пытался объяснить, что это только суеверие, что мертвые не возвращаются. Но напрасно. Некоторые жители деревни уже готовы были покинуть свои дома и уйти куда глаза глядят, лишь бы их не убили, как беспомощных овец. Семьи собирались в группы и дежурили по ночам: пока одни спали, другие – караулили. Все были напуганы. Но еще и разгневаны. Люди требовали от властей казни так называемых «вампиров». Смерть мертвецам.
Странно, но до прибытия Флюкингера никто и не вспоминал про случай с Арнольдом Паоле. Это, в общем-то, подтверждает то, что все подобные легенды живут лишь благодаря непрерывным пересказам, придающим новые смыслы событиям прошлого. А иначе они умирают. История Паоле, о которой узнал военный хирург и которую он впоследствии поведал изумленной Европе, казалось бы, должна была стать для местных жителей официальным открытием врат адовых, сопровождаемым фанфарами и вампирическим воем. Вот он! Король вампиров, зловещий Арнольд, упавший с повозки с сеном. Но нет. В тот вечер 1731 года все в деревне только и обсуждали, что двух женщин, которые скончались семь недель назад и были, по мнению местных, «вампиризированы [vervampyret] при жизни, а после смерти сами стали вампирами и принялись заражать других». Это они были виноваты. Две вампирши декабря.
Безусловные виновницы. Покойницы, восставшие от одиночества
«Нет, про такое точно не написано в книгах по медицине», – должно быть, думал Глазер в том странном, страшном декабре. Первый врач, столкнувшийся с этим жутким явлением. Его словно бы загнали в угол, и, поддавшись давлению, он приказал вскрыть могилы. Среди них были, разумеется, и могилы двух подозреваемых. Первая – Милица, женщина в возрасте. Шесть лет назад она приехала из Османской империи и «при жизни рассказывала соседям, что съела двух овец, убитых вампирами в Турции, и вот потому, умерев, она сама стала вампиром». Другая покойница – молодая. Ее звали Стана, и умерла она при родах вместе с сыном. Говорят, как-то Стана обмолвилась, что «когда еще была на турецкой территории, где правили вампиры, она натерлась их кровью, чтобы от них же и защититься. В селении все верили, что из‑за этого после смерти она неизбежно превратилась в вампира»3.
Сюжет всегда был примерно одним и тем же. Место действия – деревушка на краю юго-восточных территорий Габсбургской монархии, которую от Османской империи – а ее частью Медведжа была всего несколько лет назад – отделял лишь мостик через реку Мораву. Далее – страшное событие, например внезапная смерть нескольких членов общины. И в таком случае ответственность за случившееся возлагалась на тех, кто был близко знаком с традициями «неверных», через кого на христианскую землю проникало страшное посмертное зло.
Население в Медведже было смешанным. Здесь жили «семьи, поселившиеся в этом месте давно и надолго, а также беженцы из Османской империи и представители габсбургского ополчения. Можно сказать, здесь сложилась среда, способствующая социальным конфликтам», – комментирует исследователь славянских стран, историк Томас М. Бон4. Таким образом, нельзя недооценивать тот факт, что предполагаемыми распространителями вампиризма назвали двух женщин, которые, насколько мы можем судить, являлись – в глазах жителей общины – маргинальными и оттого одинокими.
Милица и Стана, выходит, восстали от чувства одиночества и покинутости. Как, впрочем, и многие другие их сестры по возвращении с того света. Оно и понятно: на протяжении веков решение о том, кому можно восстать из мертвых, кому – нет, неизменно принимали мужчины5. И в этом случае не важно, общались те женщины с так называемыми вампирами или нет, тем более исторически это уже никак не проверить и не доказать. Одиночество, отвергнутость – вот истинная причина. И при таких обстоятельствах, даже если бы Милица, Стана и им подобные ни слова не произнесли о каком-либо контакте с вампирами, всегда бы нашелся «доброжелатель», готовый – конечно, из лучших побуждений – отыскать давних предвестников страшной болезни у обвиняемых.
Так на чем мы остановились? А, да. Глазер распорядился об эксгумации. Милицу и Стану, как и следовало ожидать, нашли почти нетронутыми. Первая – «худощавого телосложения», даже располнела после погребения. Можно сказать, раздулась. Вторая тоже была в хорошей форме, «как и ее недоношенный ребенок. Но поскольку этот ребенок умер некрещеным, его похоронили не на кладбище, а недалеко от места, где жила его мать». Также целыми и невредимыми оказались еще четыре трупа, а в остальных случаях (в том числе упомянем супругу и маленького ребенка местного лейтенанта) природа распорядилась по своему усмотрению. И выглядели эти находки, судя по всему, весьма плачевно. Трудно сказать, насколько достоверным было свидетельство о позднем разложении тел, не явилась ли эта фиксация «фактов» результатом предрассудков, давления, иных внешних воздействий – сейчас установить сложно. Глазер, однако, в своих записях не слишком подробно рассматривал происхождение данного феномена, но отметил, что местные жители «почтительно просят, чтобы после заключения эксперта казнь [вампиров] была разрешена высшей властью, дабы окончательно покончить со злом», что он сам посчитал целесообразным для успокоения этих людей6.
Звучит как проблема общественного порядка, не более. Такая формальная, что даже скучно. Однако за нарочито канцелярским слогом Глазера скрывается «довольно путаный, но сдержанно тревожный» отчет, как назвал его историк эзотерики Антуан Февр. Отчет, который подтверждал деревенские слухи7. «И я не могу винить местных жителей в этом их желании», – заключает Глазер.
Западное Рождество было не за горами. Долгожданный, расцвеченный огнями праздник тех, кто оказался в Медведже по воле начальства, кто неустанно инспектировал, делал записи, раздавал поручения. Во время праздничных застолий в те дни Глазер наверняка не раз возвращался мыслями к усопшим, столь дерзко потревоженным всей этой суетой, и считал, что выполнил свой долг. Он в срочном порядке отправил рапорт подполковнику Шнецеру, а тот, в свою очередь, понимая всю остроту вопроса, счел нужным переслать его вышестоящему командованию в Белград.
И вот тут уже проблема не показалась надуманной и несерьезной. Со скоростью молнии начальство отдало приказ отправиться в Медведжу самому титулованному специалисту – Флюкингеру в сопровождении нескольких офицеров, которые, как и он, были хирургами. 7 января 1732 года Флюкингер ступил на землю той самой деревни, что жила в ожидании апокалипсиса. Его задачей было не просто осмотреть тела, как это сделали до него, а изучить их с помощью хирургических инструментов, чтобы снять с покойников клеймо проклятия. Нужны были доказательства или опровержения дьявольского следа. И он найдет ответ. Не будь он Иоганн Флюкингер! Он развернет цепочку событий прошлого и узнает правду!
Второе Рождество той же зимы
Было Рождество. Да, снова Рождество. Сербское православное – по юлианскому календарю, который в XVIII веке на одиннадцать дней отставал от григорианского, официально принятого на территории Габсбургов. И хотя Флюкингер, как он полагал, прибыл на место загадочных смертей 7 января 1732 года, по местному исчислению времени он оказался там 27 декабря 1731-го. Возможно, офицер даже не задумывался об этих календарных особенностях, но благодаря важной миссии он стал своего рода духом грядущего Рождества. Кем-то, кто был способен показать человеку, что такое смерть. Выставить ее
