подобно чистому листу: на нем предстояло нарисовать множество портретов и записать множество историй. А далее – как в кино – все пошло по нарастающей: от шепота – к крику, от одного упоминания в прессе – к другому, третьему, и вот уже об этой истории знают далеко за пределами деревни Медведжа. Осталось решить вопрос с временным разрывом в пять лет: как мог покойник, причем умерший дважды, в течение долгих лет как ни в чем не бывало лишать жизни своих односельчан? И на первый план здесь выходит тот факт, что нападал он не только на людей, но и на животных. После укусов Паоле его жертвы сами становились вампирами и заражали других жителей деревни. Вовлечение в это живописное действо еще и животных помогло воссоздать причинно-следственные отношения, так что повествование наконец обрело логику: связь между прошлым и настоящим была установлена. Что ж, можно было уже переходить и к подсчету жертв.
Только вот после таких подсчетов стало ясно, что за последний месяц скорбный список, составленный Глазером, удлинился всего лишь на несколько фамилий23. Выходит, смертность все-таки снижалась. Однако как быть с теми, кто еще не умер, но уже стал вампиром? Эта цифра наверняка не учитывалась. Не стоит и забывать, что община была малочисленной: мы не знаем точное количество жителей Медведжи, но, судя по всему, в ней значилось меньше десятка дворов24. При таком крохотном населении все эти смерти волновали людей так, словно они присутствовали при Страшном суде. Отсюда же милленаристское безумие, охватившее деревню.
Вероятнее всего, Флюкингер не владел сербским настолько, чтобы без труда и во всех деталях понимать жителей Медведжи, и потому ему пришлось просить помощи переводчика. Но жизнь-то он знал неплохо и быстро сообразил, что эти нечленораздельные речи могли быть всего лишь деревенскими сплетнями, создававшими шум из ничего. И только анатомическое исследование способно было предоставить искомые доказательства. Вооружившись инструментами, он приступил к препарированию, чтобы хирургия наконец дала ответы на все медицинские вопросы. Вот для чего он был здесь. И он разберется с этим. Раз и навсегда.
Вскрытия вампиров
Первым Флюкингер исследовал тело несчастной роженицы Станы. Предположительно, молодая женщина была вампиром, потому что, по его же наблюдениям, «тело оказалось почти целым и не тронутым разложением», а в грудной клетке обнаружилось большое скопление крови, что особенно символично – в области сердца, а не в желудке, где, как логично было бы предположить, и должен находиться живительный гумор, якобы отнятый у жертв. Флюкингер, казалось, был уверен в сохранности тела, несмотря на то что матку бедной девушки он описал как «находящуюся в состоянии гниения» и сообщил, что «кожа на руках и ногах вместе с отросшими ногтями самопроизвольно сошла, обнажив под собой кожу с новыми ногтями». Иными словами, то было обычное посмертное отхождение эпидермиса, которое в медицинской литературе первой половины XVIII века еще не было полностью описано25.
С другой стороны, вполне можно себе представить, что женщина, умершая в расцвете сил и вдобавок при родах, была идеальным кандидатом для того, чтобы навеки остаться меж двух миров. Она будто бы никак не могла покинуть место, которое стало свидетелем ее последних минут, ее столь внезапного угасания. По некоторым легендам, такие девушки становятся зловредными существами, связанными с водой. Они наводят морок на людей, щекочут их до полусмерти. Эти создания называются по-разному: у сербов они – «вилы», у русских – всем известные «русалки»26.
Юные покойницы – своего рода воплощение «вечного девичества». И приходят они на землю, когда цветы готовятся уступить место сочным плодам27. В иных преданиях это время – середина лета – называется «русальной неделей». С настойчивым постоянством, совершив переход из одного мира в другой, они исчезают, чтобы потом вновь возникнуть из небытия. И вновь. И вновь…
В то же время о ребенке мало что можно было сказать «из‑за неудачного погребения: его тело наполовину растерзали собаки». Бедный малыш, с самого его рождения к нему цеплялись несчастья. Если предположить, что он вообще закричал и увидел свет. Никто его, конечно, не крестил, и это тоже причина, по которой он мог стремиться в мир живых. Именно поэтому в не столь уж далеком прошлом некрещеных детей презрительно называли «маленькими евреями»28. Иногда их хоронили с колом, воткнутым в тельце, а сердца их вырывали и пригвождали к земле. Зачастую такие младенцы покоились рядом с матерями, которые тоже не выживали в родах. Тем более что все женщины считались «нечистыми» еще в течение шести недель после рождения ребенка29. А в более поздние времена этих детей погребали в стороне от основного кладбища, подкладывая им в гроб ножницы. На неосвященной земле, в двух шагах от могил самоубийц. Без креста. Без таблички. О них попросту хотели забыть30.
Словом, принимались все меры, чтобы эти крохотные покойники не превратились в нечто страшное, например в то, что в Болгарии иногда называли «устрел» – дух младенца, умершего без крещения, который становился жутким тощим существом с клыками и когтями, ходившим в погребальном саване. Порой он представал в виде птицы, лишенной перьев31.
Иногда – впрочем, эта традиция довольно быстро изжила себя – таких младенцев даже в католической Западной Европе погребали под водосточными трубами, чтобы капающая вода служила своего рода вечным крещением. А порой их тела увозили далеко от дома в особые святилища «временного воскрешения», так называемые à répis. Это было сопряжено с немалыми трудностями и хлопотами. Но тех, кто решался на подобное, ничто уже не могло остановить: ими двигал не только страх возвращения младенца-нежити, но и боль родителей, не желавших душе своего ребенка застрять где-то между мирами32.
И люди приезжали в эти загадочные места скорби и надежды, в эти места, где нарушались все божественные законы. По обеим сторонам Альп – от Фриули до Прованса, а также и в долине Рейна – от Швейцарии до Бельгии они умоляли Господа дать их детям отсрочку от смерти, даровать им жизнь длиною в один только вдох. И тогда младенцы, насколько известно из разного рода источников – иной раз без того, чтобы к ним кто-то прикасался, а другой раз – после долгих ритуальных манипуляций «временно воскресали», что выражалось на физиологическом уровне: то вдруг дергалось веко, или выделялась жидкость, или подрагивало перо, которое держали над носом и ртом (что, как мы понимаем теперь, могло быть простым следствием выделения гнилостных газов). Пользуясь этой секундой чуда, младенцу давали имя и крестили его, ведь рожденного мертвым нельзя было ни крестить, ни именовать. Отныне он мог покоиться с миром33.
Сын Станы, как мы понимаем, был брошен на произвол судьбы. И вместо упокоения среди других христианских могил он удостоился того, что традиционно называется «ослиным погребением»: его похоронили как домашнее животное, или казненного узника, или – опять же – самоубийцу. Он лежал в неосвященной земле, «за домом, где жила его мать». Заметьте: не «где жили родители». Одна эта фраза позволяет предположить отсутствие полной семьи. Кто знает. В эпизоде со Станой и ее ребенком есть одна странная деталь: после осмотра Глазера их тела тут же были заново погребены и наспех засыпаны землей в ожидании дальнейшего расследования.
Однако, судя по записям Флюкингера, ключевую роль в этом деле сыграла Милица. И вовсе не потому, что австрийский хирург зафиксировал небывалые изменения в ее теле, сделавшие ее вновь молодой и цветущей, а потому, что, судя по рассказам очевидцев, именно Милицу можно было назвать связующим звеном между
