землю и рассеивает первоначальных ханаанских жителей[499]. Архив поселенцев в европейском воображении был создан на основе самого разнообразного и экзотического колониального опыта: специфическая библиотека колониального воображения (Саид, например, ссылается на всеобъемлющую культурную систему «структур отношения и референции») формировалась благодаря совокупности авторов, произведений и текстов (анонимных, коллективных, индивидуальных, литературных, медицинских, политических, философских, научных – среди них можно назвать специфическое прочтение Дарвина, Ренана, Киплинга, Гобино, а в противовес им разоблачительную критику Конрада) и благодаря ряду событий, лишь иногда связанных с историей собственно европейского колониализма[500]. Протестантская Реформация, последующие религиозные войны, перемещение общин по всей Европе; Французская революция и особенно ее гаитянские отголоски; новое появление антисемитских тенденций и среды; растущая привлекательность геноцидных импульсов (Бэкон отмечал, что каждая «плантация» требует «истребления») – все это в разных отрывках пополнило этот архив и со временем стало составными частями его практики[501].
Однако, несмотря на то что они во многом пересекаются и используют схожие идеологические конструкции, следует отметить, что поселенческая практика представляет собой автономную рутину по отношению к другим колониальным архивам и типологиям. На самом деле, поселенческие и другие колониальные проекты часто действуют в противоречии друг с другом: один в итоге предусматривает, даже в своих более гуманных версиях, исчезновение (культурное и/или биологическое) коренного «другого»; другие воспроизводят взгляд, который постоянно восстанавливает/укрепляет колониальную иерархию[502]. Эти архивы постоянно заимствуют друг у друга и сливаются друг с другом, разделяя пограничные территории, которые характеризуют их оперативные регистры; тем не менее они остаются совершенно отдельными, их противоречия часто всплывают в истории колониальных предприятий и управления ими – по крайней мере, со времен знаменитого обвинительного акта Бартоломе де Лас Касаса[503]. (Следует также отметить, что, в отличие от других видов колониального опыта, менталитет поселенцев почти никогда не допускал формирования гибридных идентичностей и что в случае поселенческих обществ наблюдение за колониальными границами было особенно пристальным и периодически усиливалось.)[504]
Диалектика между сознанием поселенцев и другими типологиями колониальных проектов, действуя в противовес друг другу и постоянно взаимодействуя, привела к таким различным результатам, как неотрадиционный и спонсируемый колонистами государственный индигенизм Фиджи или, на другом конце спектра, повторяющиеся подтверждения доктрины terra nullius[505] в Австралии, несмотря на возможное первоначальное признание Лондоном прав коренных народов на землю[506]. На практике, однако, воображение поселенцев постоянно было способно обеспечить гегемонистское прочтение местных событий и формировать общественное мнение метрополии и колоний, а также информировать правительства. Лишь изредка интересы поселенцев ограничивались другими колониальными проекциями. Исключением из этого правила является Бурская война, когда антипоселенческая риторика была мобилизована для того, чтобы сплотить общественное мнение в поддержку имперских усилий. Однако даже эта демонстрация была на редкость недолгой, и пропоселенческое течение мнений так и не исчезло из британского публичного пространства[507].
Существует также левая типология поселенческого менталитета, построенная, например, на советской риторике пионерских усилий и ее производных версиях или на регенеративной и искупительной способности жизни кибуцев – мифологии настолько удивительно эффективной, что даже после ее существенной демификации она продолжает формировать общественное восприятие Израиля[508]. Однако эта традиция гораздо старше. К более ранним вариантам этой тенденции относятся представления Италии как la grande proletaria во время войны 1911 года с Турцией за контроль над Ливией, которая должна была стать колонией-поселением, и значительная сен-симоновская традиция, способная существенно повлиять на колониальный опыт Франции в XIX и начале XX века[509]. Только на более позднем этапе дебаты по «колониальному вопросу» в социалистических партиях Европы перед Первой мировой войной перешли от первоначального осуждения к принятию. Это произошло как в Англии, где фабианцы сыграли важную роль в успешной попытке обезличить колониальное господство для левых политических сил, так и в Германии, где лидер социал-демократов Эдуард Бернштейн в итоге подчеркнул, что «право дикарей на занимаемую ими землю» не является «безусловным правом»[510]. В соответствии с этой тенденцией один из международных социалистических конгрессов перед Первой мировой войной даже выдвинул предложение, утверждающее «право жителей цивилизованных стран селиться на землях, где население находится на более низкой стадии развития»[511].
Если говорить более конкретно, то следует рассмотреть появление колониальных проектов, специально направленных на создание ряда «новых Европ», лишенных недостатков, связанных с современностью и индустриализацией, или тех, которые воспринимались как более «дегенеративные» аспекты «хаотичного» и эгалитарного развития североамериканских границ европейской экспансии (например, вдохновленные Эдвардом Гиббоном Уэйкфилдом проекты для Новой Зеландии и Южной Австралии)[512]. К этому списку необходимо добавить давнюю традицию европейских колонизационных проектов, связанных с религиозными и политическими утопиями, и многочисленные попытки создания общин в различных частях планеты – от пуританской Новой Англии до Парагвая Уильяма Лейна, с XVI по XX век.[513].
К этому архиву также следует подходить, оценивая влияние на европейское воображение явлений, связанных с эпидемиологической историей мира и тем, что было определено как «экологический империализм», замена в основном европейской биоты на местную в обширных районах умеренного климата[514]. Повторяющиеся случаи голода в колониях также пополнили этот архив, воспроизводя мальтузианский взгляд на колониальную демографию и помогая интерпретировать колониальные явления, связанные с неизбежностью (и необходимостью) поселенческих предприятий[515].
Кроме того, нужно оценить влияние на архив поселенцев нарративов, основанных на принципах фундаментализма и выживания, которые коагулируют вокруг победоносного подавления сопротивления коренного населения. Эти эпизоды часто приобретают квазимифологический статус в нарративах поселенцев и представляются как момент, в который сообщество европейцев, воспринимающее себя одновременно превосходящим и изолированным, спасается от уничтожения и закрепляет свое право на существование. Например, оранжистское празднование битвы на реке Бойн, африканерская интерпретация битвы при Блад-Ривер (Кровавой реке), калдошская интерпретация войны 1878 года в Новой Каледонии и израильские нарративы о войне 1948 года – все они имеют общий шаблон толкования[516]. (Однако этот список, безусловно, можно расширить, возможно, включив в него иногда вымышленные, но повторяющиеся образы караванов первопроходцев, идущих на запад, на которые нападают мародерствующие индейцы, защищающиеся до последнего мужчины и женщины, прежде чем их спасает провиденциальная кавалерийская атака в голливудском стиле.)
Напротив, также существует ряд интерпретационных тропов, связанных с деколонизацией поселенческих обществ, когда поселенческие проекты пришлось оставить, а поселенческая община не выдержала военного, демографического, расового и политического испытания на выживание, заменив реальный (контр)исход на мифический (например, алжирские пьенуары[517], поселенцы из лузофонной Африки[518], кенийские и родезийские поселенцы и т. д.). Джунгли, заросли, их непроходимость, а главное – отсутствие «видимости» некоторых «рекламных» сред – все это занимало особое место в колониальных конструкциях
