Метнется вперед, опять прибежит, прыгает, пытаясь лизнуть хозяина в щеку.
— Ну понимаю, понимаю. Рада, что взяли. Беги ищи, ищи…
Собака должна разыскать глухаря и держать лаем на месте, пока охотники подойдут. Нам не везет. Собака надолго пропадает, а лая не слышно. Раза два, кажется, был голос, но пока продираемся зарослями рябины, хвощей и лабазника, собака выбегает навстречу и виновато крутит хвостом. Мало-помалу интерес к глухарям стал пропадать. Вымокшие и усталые, решаем зажечь костер, обсушиться.
Старик, однако, не стал раздеваться. Покурив и подержав над огнем морщинистые ладони, сказал:
— Я маленько тут похожу…
Полтора часа его не было. Я начал думать: не случилось ли чего? Уже приготовился подать сигнал выстрелом, как подбежала, отряхиваясь, собака. Следом за ней вышел старик.
— А где же добыча, Федор Василич?
С минуту старик отогревал руки. Прислушался к стуку дятла.
— У меня тут сын похоронен… Старший.
Дятел садится почти над самым костром. Мелкие крошки из-под его клюва падают в дым.
— Старший сын… Могила в первый же год в траве потерялась. А березы там, в гущине, я помнил. Теперь и березы что-то не разыскал. Туман в глазах, память, как решето…
Я сказал, что знаю историю с сыном от человека из Каробатово, который теперь в Москве.
— А, это Егор, значит… Да, мы с ним много тут походили… И до Москвы дошло… Двадцать три года хожу с этой ношей. С кем повздорил чуть-чуть, сразу: «А ты сына убил». Глотаю комок. Убил. Да, И ничего не могу ответить. Разве объяснишь всякому… С собакой иногда говорю. Ходим, ходим вдвоем, начну ей рассказывать… Умная тварь, все понимает… Двадцать три года камень вот тут…
Сына в сорок втором из деревни проводили вместе с пятью ровесниками. Деревня была поболее, чем теперь, — восемнадцать дворов. Ребята уходили не очень грустные. Плакали матери. Из мужиков один Федор Орлов провожал новобранцев.
Большого разговора в дороге не было.
Федор сказал тогда ребятам-охотникам: «Глядите там. Живем один раз, но какая жизнь, если немец до Камы дойдет. Держитесь!»
Ребята, видно, сразу попали в бой. На двух летом пришли «похоронные». Двое прислали письма из госпиталя. От Ивана почему-то не было слухов. В войну, когда человек «без вести», у семьи всегда имелась надежда. Федор Орлов любил сына и успокаивал мать: «Иван не пропадет без вести…»
И вести пришли. Пришли с такой стороны, откуда отец никак ожидать не мог. Сначала бабенки возле колодца, а потом и напарник, столяр из соседней деревни, сказал в открытую: «Иван в лесу скрывается, дезертир». Федор Орлов сначала стал на дыбы: «Пристрелю, кто будет такую позорную сплетню пущать! Не было такого в роду у нас!» Оказалось — не сплетня.
Стали пропадать в деревнях куры, ульи, коза пропала, корова не вернулась из леса. И все это — вдовье. Баба, у которой козу увели, пришла к Федору с дитем на руках: «Чем кормить буду?
Твой увел. Видели его в лесу!» Видели, будто Иван приходил даже домой к матери, когда отец был в обходе. Мать плакала, божилась: не приходил, не видела. Отец каждое утро открывал глаза и вздрагивал от первой и постоянной мысли: «Дезертир, трус». Поседевший за полгода лесник Федор Орлов положил однажды в котомку хлеб, взял ружье и ушел в лес.
Раз в пять дней он возвращался в деревню, чтобы взять хлеба, и опять уходил. От простуды или от напряжения сил он захворал. «Ноги еле носили. Оброс. Худой стал, как мощи». На пятнадцатый день на кладке через ручей к болотному острову лесник увидел следы. Увидел бересту, ободранную с берез для костра. Посреди острова нашел покрытый берестой балаган. Обошел кругом. Тихо. В балагане стояла железная печка. У печки лежали лопата, связка ключей. В углу стояло ведерко с мукой.
Вышел отец, затаился в кустах. Ночью никто не пришел. А утром увидел: между деревьями к избенке идет человек, несет мешок за спиной. «Я б его из тыщи узнал. Высокий, красивый. Крикнул ему: «Иван!.. Что же это такое, Иван?!.. Видишь, на кого я похожий из-за тебя? Вернись, люди простят. Пойдешь на фронт — люди простят!» Старик сейчас не помнит уже, каким доподлинно был разговор. Помнит: сын бросил мешок и побежал. И тогда отец, не делавший промаха на охоте, поднял ружье…
Он вернулся в деревню на другой день: «Я убил сына». Милиция не поверила, а мать поверила сразу. Упала и начала скрести половицы ногтями: убил, убил сына!.. «Мать умерла недавно. Три года, как умерла. Я на коленях стоял у постели. Говорила: Федя, все прощаю тебе. А я по глазам видел — не простила».
Стучит дятел. То на осине стучит, то опять садится над самым костром. Старик гладит рукой задремавшую возле огня собаку.
— Схоронили его в лесу, вот в той стороне. Из района приезжали доктор и следователь с милиционером. Я их по одному переносил через топкое место. Сын лежал лицом книзу. Ножик у него был, два сухаря в кармане и письмо от какой-то девчонки. Докторша плакала. А милиционер сказал: «Ты, Федор Василии, поступил, как Тарас Бульба». Вот и живу Бульбой двадцать три года. Первое время дорогу перед собой не видел. Все хорошо да просто в книжках бывает. А тут живешь и думаешь, думаешь…
— А как остальные ребята?
— Всех вырастил. Поразъехались. В Перми, на Дальнем Востоке… Клава, младшая, пишет и погостить приезжает. А так — один. Старушку приютил в доме. Вместе доживать будем…
За двадцать годов вот первый раз душу излил. Да еще с собакой иногда говорим, говорим… Разве объяснишь собаке, какое это время было и как надо человеку держаться…
Мы потушили костер. Небо расчистилось. Морозило. Мокрые листья на открытых местах взялись ледяной коркой. Даже от собачьего бега в лесу похрустывало.
— Ну что, Майка, зима? Зима, зима на пороге.
Впереди меня тяжело шел высокий, слегка сгорбленный человек. До Каробатово было километров десять по топкому лесу.
Фото автора. 13 ноября 1966 г.
(Широка страна моя…)
На снимке: московский аэропорт «Домодедово». Всем, конечно, известно, что он самый-самый в стране. Перед его алюминиево-стеклянной громадой в первый раз действительно стоишь растерянный. Но раз от разу…
И вот уже входишь сюда без волнения, так же как на железнодорожный вокзал. Впрочем, не следует обижать дорожный вокзал, у которого тоже была своя молодость. Известно, что первые поезда России, между Москвою и Петербургом, несколько дней подряд возили людей задаром.
Люди боялись ездить, не покупали билетов, и только отчаянные головы решались. Это было не так уж давно — сто лет назад. А сегодня в «Домодедово» я проследил за старушкой: бойко выправив билет, с узлами, со связкой желтого лука, она поднялась по лестнице в Ту-104, помахала кому-то рукой на прощанье…
Десять лет назад летали больше всего командированные, летели по спешному делу или вызванные куда-то житейской радостью или горем. Теперь летают все: старые, молодые, студенты, школьники, отпускники, курортники. Любопытная цифра: десять лет назад «Аэрофлот» перевозил за год восемь миллионов людей. В этом году пассажиров уже сорок два миллиона. Дотошные статистики подсчитали: каждый момент в воздухе находится двенадцать тысяч человек. Вот сейчас вы читаете эту заметку, а в этот момент двенадцать тысяч пассажиров «Аэрофлота» находятся над землей.
Кое-кто из них летит в Африку, в Америку или в такой угол нашей страны, куда ни поездом, ни оленем, ни просто пешком.
Самолеты везут автомобили и трактора для дальних сибирских строек. Самолеты во многие города везут матрицы для газет. Самолеты каждый день уходят на разведку погоды, опыляют поля и виноградники, везут горючее и харчи для полярников, в океане разведывают рыбу и над лесами следят: не случилось ли где пожаров. Тысяча самолетов и вертолетов ежегодно служат геологам. Самолеты и вертолеты спешат к больному, к рыбакам, затертым во льдах, с юга на север везут фрукты и овощи. Этот снимок для газеты сделан тоже с помощью авиаторов. Тюменские нефтяники признаются: «До нефти нам бы сто лет не добраться, если бы не авиация».
Я сам видел, как в тюменских болотистых дебрях работает вертолет: несет над землей связки труб, автомобиль, домик для буровой.
В мире, насыщенном авиацией, наше умение летать и наша техника на хорошем счету. Недавний случай в Европе: швейцарцам надо было поставить в Альпах высоковольтные мачты. Позвали американцев. Американцы полетали и сказали: «Не можем — слишком сложна операция для вертолета». Позвали известного американского пилота Мэшмэна. Полетав над трассой, он посоветовал: «Зовите русских. У них есть Ми-6. Швейцарцы позвали русских.
Летчики Василий Колошенко и Юрий Гарнаев в три дня установили тридцать одну опору на крутых склонах Швейцарских Альп. Узнать об этом было так приятно, как будто ты сам устанавливал эти опоры…
