монастырей, лишь бы их обитатели вместо «заботы о приобретении сел» трудились «своими руками и в поте лица ели хлеб свой». А Иосифу с его диалектической мистикой относительно личностей и коллектива уничтожающе отвечал Максим Грек: «Смешное что-то ты говоришь и ничем не отличающееся оттого, как если бы некоторые многие без закона жили с одной блудницей, и будучи в этом обличены, каждый из них стал бы говорить о себе — я тут ни в чем не погрешаю, ибо она одинаково составляет общую принадлежность».
Это уже не было робкое морализаторство их учителя. Это было политическое оружие, ибо изображало современное церковное нестроение как кару Божию за измену древнему преданию, за поругание «нашей русийской старины». Это был уничтожающий ответ иосифлянскому большинству Собора.
Но было поздно. Не поспела юная русская интеллигенция на помощь своему лидеру. 28 июля 1503 года он был наполовину парализован, удар «отнял у него ногу, и руку, и глаз».
Ирония истории
Замечательно интересно, как относятся к поражению нестяжателей на штормовом Соборе 1503 года историки русской церкви. Недавно умерший в Америке В. И. Алексеев упоминает, правда, мимоходом странный парадокс: «Против государства выступили государственники иосифляне, а в интересах государства, условно говоря, либералы, заволжские старцы». Но не считая, по-видимому, этот удивительный парадокс достойным анализа, автор тут же присоединяется к апологии А. В. Карташева: «Тихая бесшумная победа иосифлянства [на Соборе 1503] очень показательна... Общий ход землевладельческого хозяйства всех творческих сил страны втянул, включил в себя собственническую энергию церковного люда — архиерейских кафедр, монастырей и приходских единиц». Что это должно означать, ей-богу, не понимаю. На первый взгляд откровенная абракадабра. Но читаем дальше: «Сама собою взяла над всеми верх и расцвела, засветилась бенгальским огнем и затрубила победной музыкой, увенчавшая иосифлянскую историософию песнь о Москве — III Риме».
Выходит, поражение, которое нанесли великому князю и, как признал В. И. Алексеев, даже «государственным интересам» иосифляне, с лихвой перекрывается имперской «песнью о III Риме»? Именно так, подтверждает А. В. Карташев, подводя итог изысканиям ортодоксальных историков русской церкви. Пора, говорит он, «пересмотреть банальное, пресное, гуманистическое оправдание идеологии и поведения заволжцев и признать творческую заслугу величественного опыта питания и сублимации московско-имперского идеала как созидательной формы и оболочки высочайшей христианской (а потому и всемирной) истории путеводной звезды — Третьего и Последнего Рима».
Вчитайтесь в это и вы увидите, что перед нами, по сути, очень откровенное признание. Старая уловка — попытка подверстать нестяжателей к еретикам — не сработала. Срочно требовалось заменить её новой — иллюзией имперского величия, соблазном «першего государствования», которое, по мнению иосифлян, несовместимо с «банальной, пресной, гуманистической» проповедью нестяжателей. Только опытный маккиавелист разгадал этот новый идеологический трюк, изобретенный иосифлянами как новейшее оправдание церковного любостяжания, с такой же, надо полагать, легкостью, с какой разгадал он прежний. Во всяком случае, даже оказавшись почти недееспособным, пытался князь Иван продолжать борьбу.
Верно, что на Соборе 1504 года, на котором он уже не мог по болезни присутствовать, большая группа еретиков была выдана иосифлянам и многие из них сожжены. Сопровождалась, однако, эта страшная акция событием совершенно неожиданным идо сих пор для историков загадочным. Вернувшийся с Собора ликующим триумфатором, пребывавший на вершине своего могущества главный русский инквизитор, архиепископ Геннадий, был внезапно низложен.
Как это разгадать?
Прежде всего могут сказать: хороши московские Афины — при свете костров, на которых горели еретики. Я, однако, даже не буду ссылаться на жестокость средневековых нравов повсюду в Европе, на Варфоломеевскую ночь в Париже или на Стокгольмскую кровавую баню (как делают обычно эпигоны иосифлянства, руководствуясь бессмертной советской присказкой — а у вас негров линчуют). Я лишь обращу внимание читателя на простой факт, что новгородские костры были результатом поражения Ивана III, той крайней, отчаянной мерой, которую он не мог уже предотвратить, проиграв все предыдущие схватки. Не он жег еретиков — жгли его враги, полагая, что торжествуют победу над великим князем. А он, я думаю, вовсе не считал выдачу еретиков ключом от крепости, которую сдает неприятелю. Это вполне мог быть и обычный его гамбит для нанесения ответного удара.
Заглянем еще раз в лабораторию мышления великого реформатора. Вспомним, что произошло после того, как группа еретиков была выдана Геннадию в 1490-м. Произошел первый секуляризационный штурм 1503-го. Так не резонно ли и в этом случае предположить, что вслед за второй выдачей еретиков должен был произойти второй штурм? И что Соборы 1503-1504 гг. должны были по замыслу нашего маккиавелиста оказаться не концом кампании, как толковали и толкуют их историки русской церкви, а началом нового ее этапа?
Подкреплю эту гипотезу еще одним аргументом. В том же 1503 году победоносная военная кампания против Литвы закончилась почему-то не миром, а перемирием. Почему?
Почему, разгромив литовские рати и отвоевав 19 городов, 70 волостей, 22 городища и 13 сел, добившись самого блестящего — после свержения ига — внешнеполитического успеха за все соды своего царствования, решительно отказался великий князь считать дело конченным? Как раз напротив, велено было московским послам сказать крымскому хану Менгли-Гирею, что «великому князю с литовским прочного мира нет... Князь великой хочет у него своей отчины, всей русской земли. Взял же с ним теперь перемирие, чтоб люди поотдохнули да чтоб взятые города за собою укрепить».
Кто после этого усомнится, что победа в войне 1500-1503 годов была в глазах Ивана III не концом, а началом кампании Реконкисты, лишь первым штурмом Литвы? Но ведь параллель с секуляризационной кампанией тех же лет сама бросается в глаза. И не случайно до сих пор не объяснено сенсационное низложение Геннадия в час его высшего торжества. А ведь оно и служило вернейшим знаком, что с церковью, как и с Литвой, заключено перемирие, а не мир. И по-другому истолковать этот акт, право же, трудно. Истолковать, я имею в виду, убедительно. Потому что толкования предлагались — как без этого? — но все они рассыпаются от первого же пристального взгляда.
Советский историк Ю. К. Бегунов описывает события 1503-1504 гг. как своего рода торг между государством и церковью: «Вы нам кровь еретиков и земельные пожалования — мы вам конкретную идеологическую поддержку, молитвы за царя и провозглашение русского государя единственным защитником православия». Но разве такую «идеологическую поддержку» требовалось в тогдашней Москве покупать? Молитва за государя была стандартной частью церковного обряда — и до 1503-го и после него. А что глава московского государства остался после падения Константинополя в 145З году единственным защитником православия, известно было уже полстолетия. И самое главное,
