не сдавался, и 16 июня 1948 года он направил президенту меморандум, в котором утверждал, что пренебрежение расследованием этой зацепки было бы опасным. "Во-первых, возможно, что Борман действительно находится там, — писал Джексон. — Во-вторых, даже если его там нет, может быть обнародован тот факт, что эта информация была доведена до американских властей, которые ничего не предприняли и, следовательно, фактически могут быть обвинены в её сокрытии". Джексон предупредил, что это может стать ценным аргументом для русской пропаганды[723]. 21 июня Трумэн санкционировал расследование.
Хотя Кросби был опытным агентом, он был совершенно некомпетентен для выполнения такой задачи. Он плохо говорил по-испански и мало что знал о немецких общинах в Аргентине и Уругвае. Однако эти недостатки мало что значили, потому что, прибыв в Южную Америку в начале июля, он оказался не убежден тем, что узнал от Гриффитса и Серрино. Как сообщил Кросби, у первого "похоже, комплекс детектива в преувеличенной форме. Гриффитсу, по-видимому, никогда не приходило в голову, что среди всех полученных им сведений, которые он, в свою очередь, предоставил Джексону, не было ни одного конкретного факта, который можно было бы проверить независимо"[724]. Что касается Серрино, то в отношении него Кросби был столь же резок: "В единственном интервью, которое я у него взял, информатор говорил в очень общих терминах и не предоставил ни одного факта, поддающегося независимой проверке"[725]. Прежде чем начать охоту на Бормана, Кросби проконсультировался со знакомым Серрино и Гриффитса, журналистом по имени Хулио Геновес Гарсия, который, как говорили, обладал собственной информацией о "Доне Мартине". И снова Кросби остался недоволен: "Этот человек, очевидно, является ярым противником Перонизма, и поэтому внушает Гриффитсу полное доверие", — заявил он в своём отчёте. Кросби пришёл к выводу, что все это дело было не чем иным, как заговором с целью очернить Перона. В конце августа он вернулся в Вашингтон, а 8 сентября Гувер написал Джексону, сообщив, что "не похоже, что были предоставлены какие-либо факты, которые могли бы послужить основанием для дальнейшего расследования"[726].
Единственное место, где Борман действительно ожил, — это кино. В декабре 1948 года зрители смогли посмотреть фильм Rogues' Regiment (Полк мерзавцев) с Диком Пауэллом в роли Уита Корбетта, офицера разведки, которому было поручено выследить "Мартина Брунера", роль которого исполнил Стивен Макнэлли. В начальной сцене фильма говорится, что американцы "прочесали каждый уголок Земли в поисках этого человека, но пока безрезультатно". Поиски Корбетта приводят его в Сайгон, где Брунер служил в рядах Французского иностранного легиона. После нескольких приключений Корбетт и справедливость восторжествовали над подлым Брунером, и в последних кадрах показана петля виселицы, нависающая над нацистом[727]. Сценарий фильма написал Роберт Бакнер, журналист и писатель, который несколько месяцев занимался исследованием этой темы. В интервью, призванном разжечь ажиотаж перед выходом фильма, Бакнер утверждал, что жена и дети Бормана знают, что их муж и отец не погиб в Берлине, и что только Борман точно знает, жив Гитлер или мёртв[728]. Хотя некоторые были склонны верить таким утверждениям, лишь немногие сочли фильм Бакнера убедительным. "Если недоверие к фильму высказывается более одного раза, — заметил один критик, — то всё это делается только и с добрыми намерениями"[729]. Другой назвал фильм "нелепой выдумкой", но справедливо отметил, что это порождено не более чем "безумием" того хаоса, в котором всё ещё пребывает Берлин[730]. Тем не менее, такие фильмы, как Rogues' Regiment, рассказывающие о скрывающихся нацистах, пользовались популярностью и стали почти самостоятельным жанром, достигшим своего апогея в 1970-х годах с выходом в прокат таких фильмов, как The Boys from Brazil (Мальчики из Бразилии, 1978) и Marathon Man (Марафонец, 1976).
В то время как кинозрители и некоторые разведслужбы союзников интересовались уже несуществующими нацистами, оставшиеся в живых военные преступники совершали побеги. Среди них был Франц Штангль, бывший комендант концлагеря Треблинка, находившийся в лагере Глазенбах с июля 1945 года. Первоначально Штанглю приходилось "терпеть" отсутствие койки и одеял, но постепенно условия для 20.000 заключенных улучшились. В мае 1946 года заключенным разрешили самим соорудить импровизированные кровати, а зимой, как вспоминал Штангль, "мы мастерили что-то вроде деревянных сундуков, в которых спали"[731]. К весне 1947 года Штанглю и его солагерникам разрешили сделать печь, и благодаря наличию нормальных коек и одеял, а также посылок из дома, жизнь стала вполне терпимой. Жена Штангля, Тереза, каждую неделю привозила мужу продуктовый пакет, хотя ей не разрешалось с ним видеться. Ещё одним из тех, кто посещал Глазенбах в это время, был Симон Визенталь, считавший условия заключения в этом лагере почти роскошными. "Интернированные выглядели сытыми и загорелыми, — писал он, — и вели приятную жизнь. У них была забавная компания из другой части лагеря, где содержались жены высокопоставленных нацистов и некоторые бывшие женщины-охранницы концлагерей"[732]. В конце лета 1947 года относительно идиллическая жизнь Штангля подошла к концу, когда австрийцы, расследовавшие программу эвтаназии в замке Хартхайм, потребовали передать Штангля для суда. В результате его перевели в обычную тюрьму в Линце.
Пока Штангль ожидал суда, его перевели в тюрьму открытого типа. Несмотря на то, что австрийцы знали, что он был начальником учреждения, погубившего сотни, если не тысячи людей, его явно считали неспособным к побегу. Если бы австрийцы знали о его роли в уничтожении почти миллиона человек в Треблинке, они наверняка бы обеспечили ему более надежную охрану, но вместо этого он пользовался удивительной свободой, и даже жене разрешалось его навещать. "В этой тюрьме у многих заключенных были отдельные камеры, и нам разрешали оставаться наедине столько, сколько мы хотели, — вспоминала Тереза. — Это действительно была "открытая" тюрьма — мы могли гулять и все такое. Он мог выйти оттуда в любое время, когда захочет"[733]. Но в течение нескольких месяцев Штангль не пытался выйти. По словам Терезы Штангль, её муж считал, что должен остаться и предстать перед судом, и это решение было основано скорее на чувстве долга, чем на желании морального удовлетворения. Жена умоляла его сбежать, особенно когда узнала, что водитель служивший в замке Хартхайм получил 4 года тюремного заключения. "Тогда я пришла к Паулю, — сказала она, называя мужа одним из его вторых имен, — и сказала ему, что так продолжаться не может. Если этот водитель получит 4 года, что же получишь ты, будучи начальником полиции этого места?"[734]
Штангль вскоре последовал совету жены и начал готовиться к побегу. Вместе с другим заключенным, Хансом Штайнером, Штангль собрал для побега рюкзак наполненный консервами. Тереза дала мужу около 500 австрийских шиллингов, часы, золотые кольцо и ожерелье. Он также получил удостоверение личности на четырех языках, выдававшееся всем австрийцам в конце войны. Хотя у Штангля, как у заключенного, не было паспорта, один из сокамерников, арестованных после войны, подарил ему
