ожидал, что Эндрю выступит лишь в роли редактора, а не соавтора. Эндрю же считал, что заметкам Митрохина необходимы исторический контекст и анализ. Позже он отмечал, что здесь прослеживалась параллель с КГБ, где работал Митрохин. Исторически сложилось так, что советское ведомство практически не занималось оценкой или анализом собранных разведданных. Вместо этого необработанные донесения ложились напрямую на стол лидерам страны, таким как Сталин. Это контрастировало с практикой таких организаций, как ЦРУ, где сырые разведданные дорабатывались экспертами до аналитического продукта. Митрохин не видел необходимости в пояснениях или анализе своих заметок. Он верил, что вся правда заключается в его файлах, и просто хотел, чтобы мир увидел ее без прикрас и комментариев. Однако Эндрю и другие полагали, что простому читателю будет трудно это воспринять и осмыслить.
Со временем Эндрю пришел к выводу, что ни личность Митрохина, ни его труд невозможно понять с точки зрения западных стандартов. В нем было что-то глубоко русское, иное. Несмотря на все трудности, он сохранял глубокое уважение к архивисту. «Лишь ничтожное меньшинство трудных людей — герои. Но поразительно большая доля героев — люди действительно трудные, — говорил Эндрю. — Митрохин — действительно трудный человек. Но при этом он — герой».
С годами Митрохин становился все более беспокойным. Он говорил знакомым, что не сможет довести до конца то, что задумал. Одной из проблем была затянувшаяся публикация — МИ-6 пыталась решить, что можно или нужно включить в книгу, а он переживал, что это ослабит эффект. Он также озвучивал опасения по поводу некоего заговора с целью лишить его контроля над собственными материалами. Поначалу архив хранился в канцелярии МИ-6, к которой у него не было доступа. Он чувствовал себя изолированным и мрачно рассуждал о некоей «мафии», плетущей против него заговор. Он даже поговаривал о том, чтобы привлечь юристов и остановить публикацию. Разгорелся спор о том, кому именно принадлежат авторские права на эти записи. Один из разведчиков счел за лучшее не напоминать, что наибольшие права на них, скорее всего, имел КГБ — пусть даже комитет вряд ли стал бы заявлять о них.
Гнев Митрохина порой вырывался наружу. «Знаешь, они относятся к нам как к муравьям», — со злостью в голосе сказал он одному британскому другу, делая жест, будто давит этих муравьев каблуком. Во время одной из яростных ссор он начал кричать, что его предали и что это больше не его книга. От него отделывались обещаниями денег, «как от русской обезьяны». Он рисковал жизнью — и, как он в сердцах выразился, «жизнями своих калек» — чтобы рассказать миру правду. Но, как он утверждал, «правду украли».
Если те, кто продвигал публикацию, стремились представить материал контролируемо и без лишней сенсационности, то их ждал провал. По мере приближения даты публикации — 20 сентября 1999 года — в МИ-5 ознакомились с черновиком и поняли, что у них проблемы. Дело было в Мелите Норвуд. В самый последний момент они наконец спросили своих юристов, можно ли привлечь ее к судебной ответственности, но получили ответ, что уже слишком поздно. По какой-то загадочной причине было сочтено, что не стоит даже опрашивать ее ради сбора разведданных, чтобы выяснить, что ей известно.
Это означало, что первым, кто появился на пороге дома пожилой женщины на юге Лондона, был не сотрудник МИ-5, а журналист Би-би-си. В апреле 1999 года черновик книги передали Дэвиду Роузу, который в то время работал над крупным документальным фильмом о шпионаже. Он быстро установил, что Агент ХОЛА — это Мелита Норвуд. Выход документального фильма Би-би-си был приурочен к публикации книги, и власти впали в панику. Правительственная рабочая группа оказалась в затруднительном положении, поскольку Малкольм Рифкинд в бытность свою министром иностранных дел постановил, что имена людей, работавших на КГБ, не должны предаваться огласке, если они не были осуждены или не дали на то своего согласия. Теперь же из-за фильма Би-би-си для Норвуд, возможно, пришлось бы сделать исключение. Однако власти опасались судебных исков, если не смогут доказать утверждения, содержащиеся в книге. Поговаривали даже, что еще не опубликованную книгу придется пустить под нож. Роуз планировал поговорить с ней в лоб, и от того, что она скажет, зависело очень многое. Требовалось признание — пусть даже сделанное журналисту, а не офицеру МИ-5. Роуз позвонил ей и сказал, что им нужно поговорить о тайне, которая вот-вот раскроется. Она согласилась, и в августе он постучал в ее дверь на тихой пригородной улочке. При себе у него была скрытая камера, чтобы зафиксировать ее слова. К его огромному удивлению, пожилая женщина, которая выглядела как самая настоящая бабушка в свежей белой блузке и фиолетовом кардигане, пригласила его войти и присела за стол. А затем без лишних расспросов призналась в работе на КГБ. Казалось, она даже гордилась этим. Сожалела ли она о содеянном? Нет, позже она заявила: «Я бы снова сделала все то же самое».
Между Би-би-си и газетой «Таймс», которая публиковала книгу частями, началась гонка за право первыми рассказать историю Норвуд. Желание продать побольше книг и произвести фурор затмило первоначальную идею трезвого и серьезного взгляда на историю КГБ. Результатом стали сенсационные заголовки о бабушке, передававшей секреты врагу, особенно примечателен был: «Шпион, пришедший из кооператива» — намек на магазин, где Норвуд делала покупки. «Я думала, мне все сошло с рук», — сказала она. Пресса сосредоточилась на том, почему Норвуд не привлеки к суду, а не на самом архиве. Тем временем министры, включая министра внутренних дел Джека Стро, были в ярости: их застали врасплох, к тому же они получили недостоверную информацию об огласке имен и характере прошлых расследований в отношении пожилой женщины. Внимание общества переключилось на неспособность Великобритании судить шпионов, а не на преступления КГБ, каталогизации которых Митрохин посвятил жизнь.
В США на первые полосы газет попали сообщения о планах КГБ по организации диверсий. Это вновь сместило фокус внимания на промахи западных правительств, а не на действия Советского Союза. На основе информации Митрохина в Европе уже находили заминированные тайники. Один из них, в Швейцарии, взорвался, когда на него направили струю из пожарного рукава. «А как насчет объектов в Соединенных Штатах?» — потребовал ответа один из конгрессменов на слушаниях, заявив, что, по сведениям ФБР, подобные тайники могут находиться в Миннесоте, Монтане, Техасе, Нью-Йорке и Калифорнии. Он предположил, что там могло быть спрятано оружие — даже оружие массового поражения. Почему ничего не было предпринято, ведь ФБР знало об информации
![По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин](/uploads/posts/books/432717/432717.jpg)
