Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 106
Даже в официальных советских работах 1920–х годов (как и Головиным в 1930–х) признавалась первоначальная двойственность позиции Антанты по отношению к советской власти — иностранные военные агенты принимали участие в обсуждениях проектов организации Красной армии, а в Мурманске «устанавливается даже деловое сотрудничество между тамошним Советом, английским адмиралом Кемпом и начальником маленького французского экспедиционного отряда в целях обеспечения Мурманской железной дороги от покушений германцев и белогвардейцев со стороны Финляндии». В феврале 1918 г. различие во взглядах не помешало Ленину, по его же словам, «согласиться» с де Люберсаком [монархистом. — Е. Б.] насчет услуг, которые желали оказать нам специалисты подрывного дела, французские офицеры, для взрыва железнодорожных путей в интересах помехи нашествию немцев». Хауз считал наиболее желательной интервенцию по приглашению большевиков, но сам сомневался в ее осуществимости: «Если бы Троцкий призвал союзных интервентов, то германцы сочли бы это враждебным актом и, вероятно, заставили бы правительство покинуть Москву и Петроград».
Напротив, за полтора месяца с мая 1918 г. Дон, по подсчетам атамана Краснова, получил с Украины через немцев 11 600 винтовок, 88 пулеметов, 46 орудий, 109 000 артиллерийских снарядов и 11,6 млн ружейных патронов. Из них 35 000 артиллерийских снарядов и около 3 млн ружейных патронов было уступлено Добровольческой армии, т. е. «чистым» белым.
По соглашению в случае совместного участия германских и донских войск половина военной добычи передавалась донскому войску безвозмездно. Наконец, немцы отбили попытку большевиков высадиться на Таганрогской косе и занять Таганрог.
Немцы (и австрийцы) предлагали помощь отряду Дроздовского в его походе по Украине, занимали позиции (хотя и с опаской) и позволяли вывозить боеприпасы: «Немецкий майор очень интересовался, кто мы; условились, что мы займем участок правее их цепей, поставим артиллерию, а с рассветом начнем наступление… В Каховке уже нашего караула не застал, сняли и подводы разгрузили, охранял уже только немецкий караул». Дроздовский писал в дневнике: «Странные отношения у нас с немцами: точно признанные союзники, содействие, строгая корректность, в столкновениях с украинцами — всегда на нашей стороне, безусловное уважение», хотя и считал союз вынужденным. Совместно с донскими казаками германские части выбивали красные отряды из Батайска и других городов Донбасса, а затем обеспечивали донцам тыл. Как выразился Зайцов, «весь западный 500–километровый фронт Дона от Азовского моря до границы с Воронежской губернией, и на нем донцы могли не держать ни одного казака. Как ни печален был самый факт австро–германской оккупации, но отрицать его выгодность для русской контрреволюции с точки зрения вооруженной борьбы с большевиками просто невозможно». П. П. Петров также отмечал: «неожиданно немецкая оккупация на Украине и на Дону давала возможность начинать борьбу с большевиками на Юге России». По словам Людендорфа, «решись мы на войну с Москвой, и он [Краснов] открыто перешел бы на нашу сторону». 11 июля Краснов в письме Вильгельму открыто просил германского императора «содействовать присоединению к войску по стратегическим соображениям городов Камышина и Царицына Саратовской губернии и г. Воронежа со ст. Лиски и Поворино и провести границу Донского Войска, как это указано на карте, имевшейся в Зимовой станице (донское посольство, отправленное к германскому императору)». То есть речь шла уже не об уступках немцам и не о принятии от них оружия и боеприпасов, а о прямой германской ориентации Краснова. Того самого Краснова, который годом ранее «показал на примитивных, от руки сделанных чертежах взаимное соотношение казачьих войск и доказал географическую невозможность создания самостоятельной казачьей республики, о чем мечтали многие горячие головы даже и с офицерскими погонами на плечах» (вероятно, к 1918 г. география изменилась или Краснов обрел новые навыки в картографии). Но не большевиков.
Равно и в одной из первых отечественных работ о Брестском мире, «Брестский мир и условия экономического возрождения России» Павловича, еще в 1918 г. отмечалось: «Очевидно, что унизительный и тягостный брестский мир является только передышкой, и что отныне революционная Россия вынуждена будет день и ночь готовиться к самообороне от империалистической Германии». Там же Брестский мир именовался Тильзитским. Из других параллелей с предшествующим нашествием критически оценивался опыт партизанской войны 1812 г.: «С блиндированными автомобилями, пулеметами и т. д…. наступающая армия не может быть ни остановлена, ни задержана хотя бы на один день в своем продвижении вперед партизанскими отрядами».
При первых же известиях о революции в Германии Брестский договор 9 ноября был денонсирован.
Что же дал Германии Брестский мир?
Для правительств Антанты он стал сигналом усиления борьбы с Германией, чтобы не дать Германии мирной передышки в несколько лет, за которые она могла бы экономически и стратегически использовать захваченные земли. А также сильнейшим агитационным козырем, как для собственного населения, так и для нейтралов: уж если немцы так поступили с Россией, согласной на любые условия, то чего же ожидать другим? Именно условия мира с Россией и Румынией побудили союзников 27 сентября 1918 г. дать такой ответ на мирные предложения Германии «Мы придерживаемся единого мнения о невозможности заключения мира на основе каких‑либо соглашений или компромиссов с правительствами Центральных держав, поскольку; имея с ними дело в прошлом, мы видели, какое отношение они продемонстрировали в Брест–Литовске и Бухаресте к другим державам, принимавшим участие в нашей общей борьбе [выделение мое. — Е. Б.]. Они убедили нас в своей бесчестности и отсутствии стремлении к справедливости. Они не следуют ни договорам, ни принципам, а руководствуются только силой и собственными интересами. Мы не можем «прийти к согласию» с ними. Они сделали это невозможным». И это ранее прогнозировалось Павловичем: «Отныне Вильсон, Пуанкаре, Ллойд Джордж имеют возможность, ссылаясь на результаты мирных переговоров в Бресте, затянуть переговоры еще на годы». Таким образом, Германия, воспользовавшись «правом победителя», сама выкопала себе дипломатическую могилу в ближайшем будущем.
Устранение Восточного фронта, якобы высвободившее войска?
Но русский фронт перестал представлять стратегическую опасность уже после окончания Брусиловского прорыва. С августа до конца 1916 г. в боевых действиях на русском фронте было затишье с расходом приблизительно по 5 выстрелов на пушку в день (с русской стороны). Потери германской армии на Западном фронте, по подсчетам Урланиса, уже в 1916 г. более чем вчетверо превышали потери на русском фронте — 315 700 убитых и пропавших без вести против 73 400. По статистике, приводимой Нелиповичем, в 1916 г. Германия потеряла на русском фронте 40 694 убитыми и умершими, 298 629 ранеными, 44 152 пропавшими без вести, 1 290 225 больными. Соответственно, в 1917 г. — 19 846 убитыми и умершими, 218 274 ранеными, 13 190 пропавшими без вести, 515 469 больными. По мнению Зайончковского, «операцией захвата Моонзундской позиции следует считать полное окончание участия России в Европейской войне; русские войска перестали быть для немцев даже обозначенным противником».
По данным Зайцова, переброска войск на западный фронт началась еще до Октябрьской революции — семь дивизий с 1 сентября до 7 ноября 1917 г., причем ушли наиболее опытные, до подписания мира были переброшены еще 30 пехотных и 3 кавалерийские дивизии. С 3 марта по 1 мая 1918 г., т. е. после подписания мира, были переброшены 17 пехотных и 3 кавалерийских дивизии. С 1 марта по 1 апреля, по данным Головина, численность германских войск на русском фронте сократилась всего на 11 пехотных и две кавалерийские дивизии. А наступление немцев началось уже 21 марта.
При этом только на оккупированной территории Украины, по разным данным, пришлось держать армию от 300 до 500 000 человек (или 29 пехотных и 3 кавалерийские дивизии) — немцы, ослепленными колоссальными приобретениями, до последнего момента не желали расставаться с захваченными землями, мечтая о нефти Баку и украинской пшенице. Оккупация Прибалтики и Белоруссии потребовала 22 пехотные и 3 кавалерийские дивизии. По подсчетам Исторического отдела французского Генерального штаба, даже в июле 1918 г. на бывшем русско–румынском фронте немцы и их союзники имели около 38 пехотных и 8 кавалерийских германских дивизий, 14 австрийских дивизий, 1 болгарскую дивизию и 1 турецкую дивизию. А части, переброшенные на Западный фронт, оказались «заражены» революционной пропагандой — началась «большевизация» армии. В мае из одного эшелона с 631 солдатами по дороге дезертировали 83. Солдаты, в августе 1918 г. бегущие с прорванного фронта, начнут кричать «Штрейкбрехеры!» частям, идущим навстречу им в бой. По данным полиции, в Берлине пряталось более 40 000 дезертиров. Для австрийской армии разложение вследствие братаний с русскими войсками отмечалось еще в рапорте командующего 11–й армией А. Е. Гутора 24 апреля 1917 г.: «Австрийцы, усердно работая над разложением нашей армии, не убереглись и сами от заразы разложения и в данное время не смогут с полным правом назвать свою армию боеспособной». По характеристике Ллойд Джорджа января 1919 г., «в течение всего этого времени они [немцы] вместе с австрийцами имели почти миллион людей, завязнувших в этой трясине, большую часть которых они до сих пор не могут вытащить». Напротив, солдаты из тыловых частей американской армии бежали на фронт, где более 3000 таких «дезертиров» были убиты.
Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 106
