Потрясенный необъяснимой переменой в поведении вождя, Ежов заметался в поисках выхода из создавшегося положения. Проще всего недостаточную активность подчиненных можно было объяснить саботажем не разоблаченных еще врагов народа, пытающихся таким способом дезорганизовать работу органов государственной безопасности. Как поступать с саботажниками, Ежов знал, но сначала их нужно было выявить, однако Фриновский, которому Ежов приказал в очередной раз заняться чисткой аппарата, под различными предлогами от этого поручения уклонялся. В конце концов во время одного из своих приходов в наркомат раздраженный Ежов заявил, что сам будет проводить чистку, и потребовал принести ему на просмотр личные дела сотрудников Секретно-политического отдела. Однако ничего путного из этой затеи не вышло, в текучке дел ни до какой серьезной проверки руки так и не дошли, и все осталось как было.
А Сталин тем временем находил новые поводы для недовольства своим вчерашним любимцем. В одной из бесед, состоявшейся, судя по всему, в конце мая или начале июня 1938 г., он вдруг припомнил Ежову его прошлую дружбу с Ф. М. Конаром, расстрелянным в 1933 г. по обвинению в шпионаже и вредительстве, и это напоминание сразу же лишило Ежова остатков душевного равновесия.
В свое время Конар был одним из самых близких его Друзей. Их знакомство состоялось в 1928 г. Ежов был тогда заместителем заведующего Орграспредотделом ЦК, а Конар — председателем правления Всесоюзного синдиката бумажной промышленности. Знакомство быстро переросло в тесную дружбу. Они были одногодками, и, помимо этого, их сближению способствовали, вероятно, общие взгляды на жизнь и на способы проведения свободного времени, поскольку Конар, как и Ежов, был большой любитель выпить и «погулять».
Перейдя в Наркомат земледелия, Ежов перевел туда же и Конара, устроив его заведующим планово-финансовым сектором наркомата. Спустя некоторое время после того как в конце 1930 года Ежов вернулся на работу в аппарат ЦК, Конар был назначен заместителем наркома земледелия и оставался на этом посту до начала 1933 года. Их отношения в этот период секретарь Ежова С. А. Рыжова характеризовала впоследствии так:
«Ежов… не только все свободное время, но и служебное в значительной своей части посвящал Конару. Последний мог беспрепятственно приходить к Ежову в любое время дня, сидеть у него часами, уединившись, рассчитывая на полную его поддержку во всех делах»{383}.
А между тем с Конаром было не все благополучно. В ОГПУ имелся на него компромат, в соответствии с которым он подозревался в том, что является членом одной из контрреволюционных организаций, а, кроме того, еще и польским шпионом. До поры до времени этим материалам не давали хода, но в начале 1933-го они оказались востребованы: в это время как раз шел активный поиск тех, на кого можно было свалить вину за провал политики коллективизации и массовый голод, разразившийся во многих районах страны.
9 января 1933 года Конар был арестован, а два месяца спустя в газетах появилось сообщение Коллегии ОГПУ о приговоре, вынесенном группе работников Наркомата земледелия и Наркомата совхозов — «выходцев из буржуазных и помещичьих классов». «За организацию контрреволюционного вредительства в машинно-тракторных станциях и совхозах ряда районов Украины, Северного Кавказа, Белоруссии, нанесшего ущерб крестьянству и государству и выразившегося в порче и уничтожении тракторов и сельскохозяйственных машин, умышленном засорении полей, поджоге машинно-тракторных станций, машинно-тракторных мастерских и льнозаводов, дезорганизации сева, уборки и обмолота с целью подорвать материальное положение крестьянства и создать в стране состояние голода»{384}, 35 наиболее активных, с точки зрения ОГПУ, участников «контрреволюционной организации» были приговорены к «высшей мере социальной защиты» — расстрелу, еще 40 человек — к различным срокам тюремного заключения[99].
Конар считался руководителем разоблаченной организации, и его имя открывало список осужденных к расстрелу.
Арест своего друга, не говоря уже о его расстреле, Ежов воспринял крайне болезненно еще и потому, что сам некоторым образом пострадал от всей этой истории. То ли у Конара при обыске были обнаружены какие-то компрометирующие Ежова материалы, то ли на допросах в какой-то связи упоминалось его имя, но так или иначе пришлось вести весьма неприятные разговоры на эту тему с тогдашним первым заместителем председателя ОГПУ Г. Г. Ягодой, а возможно, даже и объясняться по этому поводу со Сталиным.
Позднее за разными громкими событиями история с Конаром вроде бы подзабылась, во всяком случае, Ежов на это надеялся, и вот теперь из разговора со Сталиным стало ясно, что тот ничего не забыл и не собирается забывать, хотя за прошедшие годы Ежов сделал, казалось бы, все возможное, чтобы реабилитировать себя в его глазах.
Нетрудно понять, какие чувства испытал Ежов, сделав это открытие. Наверное, нечто подобное ощущает игрок, поставивший на кон все свое состояние и в какой-то момент вдруг понимающий, что, хотя игра еще продолжается, шансов на победу практически не остается.
Вот в такой момент, когда почва и так уже уходила у Ежова из-под ног, произошло событие, нанесшее окончательный удар по его надеждам вернуть себе расположение вождя.
Ранним утром 13 июня 1938 года двое патрульных маньчжурской пограничной охраны, несшие службу на участке советско-маньчжурской границы в районе г. Хуньчунь, заметили в предрассветном тумане силуэт приближающегося к ним человека. Пограничники окликнули его, в ответ на что незнакомец поднял вверх руки, выказывая готовность сдаться.
На допросе задержанный сообщил, что является начальником Управления НКВД по Дальневосточному краю Г. С. Люшковым и что решение перейти границу и попросить политического убежища он принял из опасений за свою жизнь.
Свою чекистскую деятельность 38-летний комиссар государственной безопасности 3-го ранга Генрих Самойлович Люшков начинал на Украине в 1920 году. В служебной характеристике того времени упоминалось как особое достоинство его стремление во что бы то ни стало добиваться намеченной цели и вместе с тем отмечалось, что препятствием для служебного роста является чересчур мальчишеский вид, из-за которого ему было бы трудно выполнять роль руководителя.
Отмеченный недостаток Люшков впоследствии довольно быстро изжил и вполне успешно продвигался по ступенькам карьерной лестницы, достигнув к 1931 году должности начальника Секретно-политического отдела ГПУ Украины, после чего был переведен на работу в центральный аппарат в Москву.
В декабре 1934 года, будучи заместителем начальника Секретно-политического отдела ГУГБ НКВД, он принимал активное участие в проходившем в Ленинграде расследовании обстоятельств убийства С. М. Кирова. И хотя Люшков был тогда одним из тех, кто пытался противодействовать попыткам Ежова и Косарева контролировать следствие, Ежов впоследствии не питал к нему вражды: в конце концов нужный результат был достигнут, а все остальное не имело принципиального значения.
После возвращения из Ленинграда Люшков оказывается среди лиц, особо приближенных к тогдашнему наркому внутренних дел СССР Г. Г. Ягоде, и используется последним для контроля за обстановкой в Секретно-политическом отделе. Люшков готовит важнейшие приказы Ягоды по НКВД, а также наиболее значимые докладные записки за его подписью в адрес ЦК ВКП(б).
В 1935–1936 гг. он участвует, помимо прочего, в таких громких расследованиях, как «кремлевское дело» и дело «троцкистско-зиновьевского объединенноготеррористического центра». По завершении процесса «троцкистско-зиновьевского центра» назначается в конце августа 1936 г. начальником азово-черноморского краевого управления НКВД (в зоне ответственности которого находилась, в частности, и дача Сталина в Сочи).
Когда уже при Ежове в НКВД началась кадровая чистка, Люшков активно включился в нее, посылая в Москву компрометирующие материалы на своих коллег{385}.
В начале июля 1937 года, в период массового награждения работников НКВД, его награждают орденом Ленина, а в конце того же месяца он получает новое назначение. В то время, в связи с начавшейся японской интервенцией в Китае, ситуация в данном регионе становится предметом особого внимания советского руководства, и опытному чекисту Люшкову дается задание возглавить дальневосточное краевое управление НКВД. 28 июля 1937 г. он был приглашен в кремлевский кабинет Сталина и в ходе пятнадцатиминутной аудиенции получил от вождя краткий инструктаж относительно своих будущих обязанностей.
Его приезд в Хабаровск в первых числах августа 1937 г. совпал с началом массовой операции по репрессированию бывших уголовников, кулаков и других так называемых антисоветских элементов. Люшков энергично взялся за эту работу, а заодно провел чистку местного УНКВД, арестовав прежнего начальника управления Т. Д. Дерибаса, двух его заместителей и еще почти два десятка чекистов (к концу года за решеткой находилось уже более 40 работников УНКВД, в том числе почти все руководители оперативных подразделений). Им было предъявлено обвинение в принадлежности к правотроцкистской организации, якобы существовавшей в системе органов НКВД Дальнего Востока{386}.
