на де Кирико, но работа значительно более конкретна, чем полотна итальянского мастера. Хотя тут всё равно “выгоднее” гадать, нежели считывать. Автор воздержится от интерпретации, поскольку в этом жанре диапазон того, о чём картина может заговорить с каждым отдельным человеком, особенно широк и трактовка сообщает о зрителе куда больше, чем зритель о картине. Третья – чистая экспрессия и мастерство, тонкая работа со светом и тенью.
Безусловно, приведённые три полотна будто написаны совершенно разными художниками. И кажется, что это точно не те же живописцы, которые готовили иллюстрации для “Замка” Кафки или образы зимнего одиночества. Меж тем все обсуждаемые произведения созданы одним человеком с помощью одной рисующей модели. Более того, за каждым из них стоит определённая история создания. Положим, не такая длинная, как за полотнами, что пишутся на мольбертах днями, неделями или месяцами; в нищете, одиночестве, разнузданности или болезни, но, быть может, именно лёгкость попытки, необременительность (а значит, едва ли не неизбежность) старта, малая трудозатратность и изобилие получаемых результатов являются даже не преимуществами, но отличительными чертами тех технических средств, которые теперь вошли в арсенал современных художников.
Многое в процессе создания нейрокартин принципиально ново, однако эмоциональная история возникновения, траектория мысли, драма есть даже за “Безусловным присутствием”, которое, что подтверждается кавычками, было получено по запросу, совпадающему с названием. Тем не менее визуальный образ представляется более чем удачным: хрупкость героини; метафора её бытия как стихии, заключённой в некие рамки проёма; нота то ли грусти, то ли иронии, то ли насмешки – о какой безусловности может идти речь, если песок времени неумолимо убегает, лишая почвы под ногами? Автору этих строк кажется, что показана сцена театра. Однако, будучи помещённой в ограниченное пространство, героиня всё-таки умудряется в своём мире (мечтательно?) глядеть в бесконечность… В прекрасную, но пустоту. Вам подобное прочтение представляется надуманным? Едва ли не безумием? В этом нет ничего страшного и даже удивительного – в своё время безумцами считали Иеронима Босха, Эль Греко и Пабло Пикассо. А многие, глядя на их картины, думают так до сих пор.
Визуальная поэзия. Мысли о смысле, замысле и бессмысленности
Признать создание изображений с помощью нейросетей искусством, помимо многого другого, мешает и то обстоятельство, что результат порой слишком непредсказуем, а это существенно затрудняет привычные рассуждения об авторском замысле. Однако не надо выискивать проблему там, где её нет. Немецкая художница Томма Абтс очень хорошо сформулировала: “Создание картины – это трудный процесс нахождения формы для чего-то интуитивного”. Или вот ещё её слова: “Я всегда иду от чего-то неопределённого и смутного к специфическому и конкретному изображению”. Она рассуждала про свою живопись, но под этими сентенциями наверняка подписались бы многие авторы – как классические, так и те, кто использует нейросети. Высказывания прекрасно согласуются с тем, что замысел вполне может проявляться уже после выдачи. К связанным с этим вопросам мы вернёмся не раз, но здесь открывается ещё один путь использования или, скорее, взаимодействия с искусственным интеллектом на поприще визуального творчества.
Посмотрите на следующие шестнадцать картин (см. илл. 37) и вновь попробуйте догадаться, по какому промпту они были сгенерированы. Да, трудно поверить, но все изображения получены из одних и тех же слов. Вглядитесь. Что их объединяет? Нет, воздушные шары в запросе не фигурировали.
Рассматривая эти картины, думать можно о чём угодно: кто-то примется размышлять о любви (о текущей, об ушедшей или о той, которой не было никогда), кто-то – о молодости, кто-то – о красоте. Отдельные работы могут привести некоторых людей в лирическое настроение, а у других – вызвать тревогу. Кто-то восхитится, кто-то поморщится. Кто-то заинтересуется, кто-то отведёт взгляд. Кому-то картины напомнят о потерянности, забытьи, торжестве или надежде. У тех, кто предпочитает искать литературные ассоциации, возникнут мысли о романе Джерома Сэлинджера “Над пропастью во ржи” (1951), о книгах Виржинии Вулф, антиутопиях или фантастике… Список легко длить.
Подобная ситуация скорее является позитивной. Так вышло, что на страницах настоящей книги при каждом удобном случае мы вспоминаем Марселя Дюшана и надеемся, что читатель уже начал понимать почему. Скажем, первые зрители одной из важнейших его картин – “Обнажённая, спускающаяся по лестнице #2” (1912) – в один голос утверждали, будто эта и другие работы мастера “слишком расплывчаты”. Коллеги же (главным образом кубисты, к стану которых Дюшан себя одно время причислял) судили даже жёстче, но конкретнее: “Это не является искусством! Вы убиваете творчество как таковое!” Они твердили, что “не понимают” художественного высказывания Марселя.
Ситуация, в которой вопрос “Что хотел сказать автор?” эксплуатируется другими авторами, да ещё и как аргумент в пользу обесценивания, выглядит достаточно ущербной, если не патологической. Объясняется это, вероятно, в первую очередь опасением последних оказаться гораздо меньше собственных, а особенно чужих творческих высказываний. Но сейчас не об этом. Поговорим про нейрофизиологию восприятия художественного образа.
Уже само слово “восприятие” создаёт обманчивое ощущение, будто в данном процессе мозг участвует пассивно. Это не так. Учёные полагают[109], что центр нашей нервной системы не просто получает информацию от зрительных органов, но активно предвосхищает её, старается предугадать, будто силится знать заранее. Если это удаётся и смысловой прогноз находит подтверждение, то, как и в других подобных ситуациях, эволюция предусмотрела поощрение за счёт выделения гормонов удовольствия. Однако, в отличие от множества иных сфер жизнедеятельности, “неудача” в данном случае работает неожиданно конструктивно. Допустим, мозг промахнулся с прогнозом. Тогда он, привлекая больше ресурсов[110] – что выливается в дополнительную концентрацию внимания, рассмотрение более обширной площади и так далее, – идёт на новый цикл обработки. Если надо, то это повторяется ещё и ещё.
Именно так устроено восприятие “Священной аллегории” Беллини или “Пейзажа с фонарями” Дельво – картин, которые с первого взгляда трудно не то что “разгадать”, но даже непротиворечиво и относительно исчерпывающе проинтерпретировать. На подобных полотнах можно, да простят автора выдающиеся художники и рафинированные читатели, что называется, “залипнуть”.
Мы подошли к ещё одному обстоятельству, делающему искусство объективно особенной сферой жизни и интересов человека. Причём в данном случае вполне уместно говорить об объективности, поскольку природа этого обстоятельства физиологическая. Дело в том, что при восприятии художественного произведения даже неразгаданность образа – неспособность мозга на успешный прогноз и продуктивный анализ – может оказаться приятной. Это не самая обычная ситуация, ведь, как правило, реакция на неразрешённые вопросы иная. Причин, вероятно, две. Одна из них связана с мозговым центром любопытства, о котором мы ещё поговорим. Другая является следствием того, что художественная загадка не
