странного или страшного в том, что модели не под силу изобразить некрасивое. В конце концов, возможности каждого конкретного художника-человека тоже ограничены, причём значительно серьёзнее, чем способности искусственного интеллекта.
Наконец, хочется вспомнить философа Моисея Кагана, утверждавшего[142], будто кино (равно как и фотография или радио) – не искусство и не технология, а способ хранения и переработки информации, который может использоваться в творческом процессе… а может и не использоваться. Однако сама по себе техника искусству не враждебна и не дружественна – она нейтральна. Волей средства не обладают, они следуют за мыслями и художественными идеями человека – в контексте нашего разговора всё это проявляется через промпты. Каждая технология имеет назначение, возможности и ограничения. Честное слово, неспособность создавать безобразное – не самое жёсткое из них.
Существуют ли нейродуша, нейроличность, нейрочувства, и так ли это важно?
Вероятно, у читателя, проделавшего путь от начала настоящей книги до этой главы, уже сформировалось общее впечатление, что автор склонен дать положительный ответ на вопрос, вынесенный в название. Один из ключевых контраргументов, которые ему доводится слышать в ходе выступлений на обсуждаемую тему, заключается в том, что нейросеть ничего не “чувствует”, а значит, её творения не могут быть искусством. Странный вывод. Точнее, неверная связь. Дабы парировать, приходится замечать, что природа тоже ничего не чувствует. “У мира нет никаких намерений в отношении вас”, – писал Витгенштейн. “Зло порождается равнодушием природы”, – писал святой Блаженный Августин. Да, моделям не может быть свойственна столь активно востребованная в позднее Средневековье и эпоху Ренессанса “скорбь по добру” – но была ли она свойственна Маркизу де Саду? Повторим то, что говорили недавно: отправляя запросы нейросети, постарайтесь избавиться от ожиданий.
“Но ведь у неё нет души! Нет личности! – прокричат наиболее отчаянные скептики. – Как она тогда может создавать искусство?!” Действительно, присутствие у моделей души вряд ли стоит обсуждать. Вопрос относительно личности требует более долгого разговора, но и он (пока) решается однозначно. Согласитесь, в сонме определений понятия “искусство”, которые были приведены выше, не встретилось ни одного, включавшего упоминание личности или души. То, что они имеют хоть какое-то отношение к обсуждаемой проблеме, – одна из многочисленных иллюзий.
Некоторые спорщики идут дальше: дескать, раз нейросети не имеют души, следовательно, им нельзя доверять. Данный тезис является заблуждением, непосредственно граничащим с безумием. “Истина есть цель логики, а вовсе не искусства”, – писал Мартин Хайдеггер.
Впрочем, разговоры о доверии к художественному миру стары как мир реальный. Австрийский историк и критик Ганс Зедльмайр в своём труде “Искусство и истина” (1958) видел ключевую проблему в том, что прекрасное утратило “ядро” или “суть” (по-немецки “der Kern”)[143]. Однако рассуждал он вовсе не о грядущем, а о своих современниках, а также их предшественниках, которые сейчас уже не нуждаются в адвокатах, ведь их статус классиков неоспорим.
Чего нельзя отрицать, так это того, что у искусственного интеллекта отсутствуют этические рамки. Именно потому запросы к большинству моделей подвержены внешней цензуре. Мы уже отмечали, что в промптах к Midjourney до шестой версии были запрещены даже такие “невинные” слова, как “ugly”, “disgusting”, “disturbing”, не говоря уж о “nude”, “naked” и тому подобных. Как водится, это не решало тех задач, которые ставили разработчики, но создавало неожиданные проблемы там, где этого совсем не ждали. Например, с одной стороны, автору этих строк требовалось сделать иконостас, сгенерированный искусственным интеллектом, и запрос, включавший образ обнажённого младенца, отправить было нелегко. С другой, несмотря на запреты, нейросеть порой совершенно внезапно выдавала как эротические, так и поистине жуткие картины, поражающие кровожадным натурализмом.
Гораздо сложнее заставить модель создать изображение, вызывающее подлинную брезгливость, о которой мы говорили выше. А ведь это крайне интересная эмоция, в том числе и в художественном отношении. Впрочем, положим, здесь критерии (в отличие от красоты) куда более индивидуальные. Скажем, у вашего покорного слуги подобную реакцию вызывает натуралистичный посмертный портрет горгоны Медузы (см. илл. 50), сгенерированный в ходе экспериментов по созданию безобразного. В его внезапном появлении сразу померещился удивительный исторический смысл, ведь сёстры-горгоны были самим воплощением ужаса и отвращения. Именно безобразность стала одним из ключевых их свойств, которым, согласно Овидию[144], Афина “наградила” горгон после совокупления Медузы с Посейдоном в её храме. То есть идея мести богини заключалась в том, чтобы начисто лишить “негодницу” и её сестёр красоты как источника соблазна. В результате всякий взглянувший на них обращался в камень[145]. При этом каждый художник, рисовавший Медузу, – будь то Караваджо, Рубенс, Арнольд Бёклин, Павел Сведомский, Яцек Мальчевский – неизменно подчинял изображение законам красоты, хоть порой и искажал лицо гримасой.
Писал Медузу и Леонардо да Винчи, но эта картина не сохранилась. Принято полагать, будто работа Караваджо является её копией, но в действительности это маловероятно. Кстати, ещё одно любопытное направление использования нейросетей – воссоздание утраченных полотен. Заметим: если экоактивисты продолжат свои выходки в музеях, то это направление станет трудно переоценить. Как могла бы выглядеть “Медуза” Леонардо? Например, так (см. илл. 51). Согласитесь, все эти произведения тоже довольно красивы. А вот именно отрезанную голову горгоны сгенерировать затруднительно по упомянутым соображениям цензуры.
Другая нейрокартина, кажущаяся автору этих строк шагом в направлении “от” красоты, – <Мрачные воспоминания о Венеции> (см. илл. 52). В данном случае речь тоже идёт не о безобразном, а о брезгливости. Что же касается ужаса, то вашему покорному слуге квинтэссенцией такового представляется следующее изображение (см. илл. 53). Работа весьма удачна в художественном отношении. Она не пугает персонажами или мизансценой, но поэтически воплощает суть страха и паники. Рекуррентное появление водной стихии и мрака усиливает ощущение. Однообразный вечный ужас в своём экстремуме.
Примечательно, что последнюю картину в подавляющем большинстве случаев публика принимает за антропогенную. Так или иначе, вовсе не отсутствие души отличает рисующую модель от художника из мяса и костей. Есть другой принципиальный аспект: живой мозг радуют открытия и новые знания – даже те, которые в данный момент не нужны. Да что там – даже те, которые не нужны вообще! Биологи проводили исследования, подтверждающие выделение нейромедиаторов при получении сведений о расстояниях между планетами Солнечной системы. Практическим смыслом эта информация обладает для мизерного количества людей, однако у каждого в мозге присутствует центр любопытства, и именно его не включает модель. Так что отличия не в душе, а в любопытстве. Не в существовании личности, а в заинтересованности в результате.
Обобщая сказанное, отметим, что на устройство мозга можно посмотреть, схематически выделив шесть отделов[146]:
