Однако ещё важнее то, что в обоих случаях совпадают стратегии формирования творческой инстанции. Иными словами, нейронные сети творят так, как творят люди, потому что они учатся так, как учатся люди.
Дальше – больше. Теперь придётся поспорить с Борхесом. Этот замечательный писатель, равно как и множество других выдающихся мыслителей, формировал у людей представление о том, будто архитектура нашей памяти (вместилища того самого опыта и информации) сродни библиотеке с этажами, отделами, полками, где всё структурировано и можно отыскать нужную “книгу” по некоему каталогу-рубрикатору. Это мало отличается от ситуации, когда человеческую память сравнивают с компьютерной, именуемой RAM – то есть Random-Access Memory, “память с произвольным доступом”. В RAM у каждой ячейки имеется свой адрес, определяющий и локализующий её однозначно. Следовательно, можно сразу обратиться в нужную… как в библиотеке. Вот только это заблуждение – человеческое “хранилище” организовано принципиально иначе: у воспоминаний нет адресов[156], они определяются не номерами ячеек и секторов, а… содержанием. Это не адресный, а ассоциативный механизм. Такая память называется CAM, то есть Content-Addressable Memory.
Нетрудно найти в интернете массу публикаций о том, почему объём людской памяти нельзя измерить в байтах, равно как и множество работ, напротив, предлагающих численные оценки количества возможного опыта. Суть не в том. Принципиальная разница такова: RAM всецело характеризуется объёмом и скоростью доступа, тогда как количество информации и заполненность CAM ничего не говорят о том, насколько она применима и эффективна для решения конкретной задачи.
Вместимость нейронной сети, находящейся у нас в голове, играет не такую уж существенную роль. Среднестатистический мозг, как уже отмечалось, содержит восемьдесят шесть миллиардов нейронов и примерно полторы тысячи синапсов на нейрон. Можно сказать, что это составляет чуть больше двух петабайт двоичных данных[157], но жизнь не позволит усомниться, что данный головокружительный объём на практике выливается в совершенно разные способности. Грубо говоря, количество нейронов и синапсов у тугодума может быть даже больше, чем у сообразительного. Не говоря уж о том, что довольно странно использовать метрики, введённые для бинарных данных – то есть для массивов из нулей и единиц, – рассуждая о том, что небинарно по своей природе: человеческая память представлена не ячейками, которые могут быть в двух состояниях, а полярностями и потенциалами химических веществ.
Сделаем шаг ещё дальше: в головном мозге млекопитающих встречаются разные синапсы, которые только по размеру уже подразделяются на двадцать шесть классов[158]. Помимо многого другого, это приводит к тому, что одно и то же событие может кодироваться невероятным количеством способов. Да что там, даже одной парой нейронов оно может запечатлеться по-разному в зависимости не от числа, а исключительно от типа образовавшихся синапсов.
Из всего сказанного следует череда выводов, которые окончательно позволяют убедиться: наша память – не папки с файлами, структурированные каталогом, а что-то значительно более стихийное, имеющее естественную и безусловную вероятностную природу. В отличие от RAM, конкретное воспоминание в нейронной сети нигде не локализовано, у него нет адреса. При этом ассоциативный механизм по небольшому клочку образа – по одному слову, фрагменту лица, предмету или детали пейзажа – позволяет достроить картину до целостной. В этом процессе, конечно, со временем возникают приоритетные связи, любимые пути мышления. Мы можем называть это “вкусом” или “иллюзиями”, но дело не просто в предпочтениях. Человек так устроен, что он скорее (если это возможно) вспомнит или проинтерпретирует события выгодным или приятным для себя образом: так, чтобы это соответствовало или согласовывалось с его внутренними представлениями той или иной природы – этической, эстетической, контекстуальной[159]. Примерно по тем же соображениям нейросеть, как отмечалось выше, всегда “рада” нарисовать девушку.
В отличие от того, что содержится в памяти RAM, людские воспоминания подвержены изменениям, а одно из самых чудесных свойств заключается в том, что забытое можно вспомнить[160].
Ну и, наконец, RAM позволяет хранить произвольный набор данных: нули и единицы в каждой ячейке никак не связаны и не обусловлены взаимными зависимостями. В этом смысле человеческая память устроена принципиально иначе: конкретное вспоминание – это не произвольное, а исключительно стабильное состояние сети нейронов. Именно потому внушительный объём, подсчитанный выше, не позволяет сделать никаких выводов о том, сколько именно воспоминаний может “поместиться в голове”. На деле – гораздо меньше, чем можно было бы ожидать.
Сказанное приводит к выводу, что наша память вовсе не компьютерная. А нейронная сеть – это как раз модель, имитирующая многие специфические “человеческие” аспекты на вычислительной машине.
Во времена древних греков гиполепсис был осмысляемым и наглядным, но сегодня принял совершенно иные масштабы. Редкое сочетание: пожалуй, он приобрёл условность, равно как и неоспоримость. Количество предшественников любой современной мыслящей инстанции невообразимо, а объёмы доступных знаний невероятны.
Давайте вспомним картину Беллини “Священная аллегория”. Какой колоссальный массив информации в этом полотне! Сколько в нём “культуры”! Не вызывает сомнений, что нейросеть обладает бо́льшим количеством зрительного опыта и образных знаний, чем любой отдельно взятый художник.
Каждый живописец начинает с того, что овладевает искусством старых мастеров – даже если это будущий революционер и ниспровергатель, намеревающийся всё разрушить и запустить историю заново. Нейросеть в этом отношении – самый лучший ученик. Так зачем же хаять лучшего ученика? Намного разумнее привлечь его на свою сторону.
Рассуждая о современных технических новшествах, мы неоднократно вспоминали про Древнюю Грецию, однако происходящие перемены не могут не вызывать ассоциаций и с эпохой Просвещения, которая характеризуется, помимо прочего, более широкой доступностью того, что прежде являлось уделом избранных. В XVIII веке речь шла про образование и “благородство”, которое утратило безусловную и сомнительную связь с аристократическим происхождением. Люди из низов при наличии усердия, способностей и – прямо скажем – удачи получили возможность выбиваться в высшие слои общества. Иммануил Кант писал, что “просвещение – выход человека из состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине”. Упомянутое “несовершеннолетие” же философ трактовал как “неумение пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого”. Нейросети тоже нивелируют иерархию, правда не социальную, а профессиональную или, если угодно, художественную: человек не обладающий врождёнными способностями или талантом к рисованию, получает возможность демонстрировать визуальные плоды своей фантазии и мышления.
Впрочем, есть моменты, отсылающие нас куда глубже в историю: искусственный интеллект вносит немалый вклад в суверенность и независимость личности, к которым люди по тем или иным причинам стремились едва ли не от века. Скажем, один из древнейших трактатов религиозно-философского толка – Упанишады (VIII–III в. до н. э.) – если вдуматься, представляет собой не что иное, как универсальное руководство по жизни, к
