свою сущность и свою определенность через свою противоположность. У Гераклита: «Болезнь приятным делает здоровье, зло – добро, голод – насыщение, усталость – отдых»[33]. Всё переходит в свою противоположность, жизнь – в смерть, и наоборот, как уже показано выше. Противоречие – это мотор всякого развития, сила отрицания, как говорит Гегель, у Гераклита борьба – «отец всему». Всё имеет свою противоположность в самом себе: «Морская вода – чистейшая и грязнейшая. Рыбам она пригодна для питья и целительна, людям же – для питья непригодна и вредна»[34]. Именно в противоречии всех вещей и их трансформации проявляет себя для обоих философов мировой разум, логос. Именно его следует познавать и ему следовать.
И Ницше преклонялся перед Гераклитом, он почитал его в качестве самого значительного среди всех философов: «Ибо мир вечно нуждается в истине и, следовательно, ему вечно нужен Гераклит» [17]. Ницше описывает основную мысль Гераклита о трансформации всех вещей образным, вдохновленным водой языком. Гераклит, по его мнению, признавал только один-единственный мир, ведь «он вообще отрицал бытие», а этот единственный мир был подобен находящемуся в движении морю:
Ибо этот единственный мир, который ему остается, ограниченный вечными неписаными законами, совершающий свои приливы и отливы с железными ударами ритма, нигде не выказывает себя чем-то стабильным, нерушимым, твердыней среди потока. Еще громче, чем Анаксимандр, восклицает Гераклит: «Я не вижу ничего, кроме становления. Не позволяйте обманывать себя! Если вы думаете, что нашли надежную твердь в этом море становления и всего преходящего, причиной тому ваша близорукость, а не суть вещей. Вы употребляете имена вещей, как будто бы они постоянны: но ведь даже поток, в который вы входите во второй раз, уже не тот, каким он был, когда вы входили в него впервые»[35].
Сам стиль Ницше, с помощью которого он подчеркивает чудовищность этого античного мышления, свидетельствует о том, что он видит в нем величайший образец для себя. «Совершенное непостоянство всего действительного», заклинаемое Гераклитом, «это жуткое и оглушающее представление» провоцировало ощущение, «будто во время землетрясения исчезает доверие к твердой почве». Напрашивается предположение, что Ницше здесь описывает свое собственное чувство жизни. Нет ничего, в неизменности и надежности чего он был бы уверен. Гераклит является для него образцом и путеводной звездой всякий раз, когда Ницше упрекает философов в том, что они не воздают должное постоянным изменениям в природе и истории, когда он говорит о вечном возвращении одного и того же или о слепой игре судьбы. «То, что узрел он, – учение о законе, который присущ становлению, и об игре, которая присуща необходимости, должно отныне навеки стать зримым; он поднял занавес над этим величайшим зрелищем»[36].
Но не только Гегель и Ницше следовали за мыслителем постоянного течения. Гёте воспроизводит мысли Гераклита в своей философии природы и в лирике; в стихотворении «Длительность в изменчивости» он цитирует Гераклита почти дословно:
После ливня прежней
Долину не найдешь,
В реку ту же самую
Второй раз не войдешь [18].
Теолог и философ Шлейермахер в большом сочинении заложил основы историко-филологического исследования Гераклита; один из основателей немецкой социальной демократии, Фердинанд Лассаль, в 1858 году опубликовал двухтомное произведение о философии Гераклита. В своем почитании Гераклита Ницше был не одинок. Чем больше все социальные системы и все культурные традиции – религиозные, моральные, политические и эстетические – начинали раскачиваться, тем интереснее становился этот древний мыслитель непрерывного изменения. Ситуация выглядит так, будто у Гераклита искали подтверждения, что нестабильность всех отношений нормальна, что иначе никогда не было и быть не может. Это утешение для одних, кому трансформации и неопределенности собственного времени внушают страх, и воодушевление для других, кто стремится к осуществлению чего-то нового. Занимаясь Гераклитом, невольно попадаешь в центр философии модернизма.
Если Фалес и Анаксимандр говорили о физической связи человека с водой, то у Гераклита и его последователей обнаруживается и духовная связь: для понимания подвижной действительности в качестве инструмента мысли используются опирающиеся на воду образы и представления. Да и наши способы выражения для изменений в человеческом мире – река времени, духовное течение, волна моды, политический прорыв, поток мигрантов и т. д. – это почти целиком метафоры воды и моря.
2
Старая и новая Aтлантида
Вопрос о благе
Если бы Гераклита спросили, как следует действовать нравственно, он бы ответил, что нужно следовать логосу, мировому разуму, и делать общее. Но что это значит? Чего требует этот разум от нас? Что есть общее, если одни следуют исключительно своим удовольствиям, другие стремятся к политическому влиянию, а третьи хотят лишь заключать выгодные сделки? Сократ, мысли которого мы знаем лишь из произведений Платона, был разочарован древними натурфилософами, так как они не давали ответа на эти вопросы. Он считал их неспособными на самом деле разъяснить возникновение и исчезновение вещей. Когда Анаксагор говорит о мире, то это выглядит так, будто вопрос о том, почему Сократ сидит здесь на стуле, объясняется тем, что его тело состоит из костей и связок, кости связаны суставами, а связки можно натягивать и ослаблять [1]. Так Сократ иронично разоблачает не слишком большую надежность знания о природе, его неспособность что-либо привнести в решение центральных вопросов философии. Тех, кто сегодня ожидает получить решение всех проблем от физиологии мозга, это утверждение могло бы вдохновить.
Сократ был так же недоволен старыми натурфилософами, как и новыми софистами, которые предлагали за деньги свои знания, одновременно оспаривая возможность надежной истины. Поэтому Сократ хотел выяснить, что есть благо и в чем состоит действительное знание. Каждый притязал на обладание надежным знанием, но это притязание не выдерживало испытания. Ответы на поставленные вопросы Сократ ожидал получить не в исследовании природы, но в размышлении над человеком и над самим собой, посредством рефлексии. Вся философия его ученика Платона ориентируется на вопрос о благе и о знании. Эта философия не проявляет более интереса к воде и к морю. Ее внимание обращено к свету. Ее важнейшие понятия, такие как «идея» – производное от греческого слова со значением «видеть», – а также все образы для объяснения познания, заимствованы из сферы оптического. Известный пример Платона с солнцем отчетливо показывает, что вопросы о знании и о благе не могут быть отделены друг от друга. Подобно тому, как мы способны увидеть что-то определенное нашими глазами лишь потому, что есть свет, мы способны ясно познать что-то определенное потому,
