в сформировавшееся сообщество лишь наполовину.
Во время поедания второго блюда, тоже очень калорийного (яичница с беконом), у меня случился приступ дереализации. Я называю это так, потому что в моменты таких кризисов мне начинает казаться, что я очутился на полотнах фламандских художников; иными словами, люди и предметы приобретают поразительные гиперреалистичные черты. Например, обычный винный бокал превращается в тот самый БОКАЛ ВИНА. Вилка становится ВИЛКОЙ, а ложка – ЛОЖКОЙ. Я будто вырываюсь из мира вещей и попадаю в платоновский мир идей. В конце концов, я впадаю в состояние, из которого я могу оценить каждый объект в отдельности, но одновременно и как часть целого. Я вижу все, включая соответствия и связи, существующие между компонентами реальности, как одушевленными, так и неодушевленными.
– Где ты витаешь? – обратился ко мне Арсуага, макая в яйцо ломтик жареного бекона.
– Я понял, что бекон – вовсе не обычный бекон, – ответил я. – Это БЕКОН.
Педро Саура многозначительно рассмеялся – его смех служил связующим звеном в их скачущем с темы на тему разговоре – и объяснил мне, что Ла-Ковасьела (так называлась пещера, в которой они работали и которую мы собирались посетить после обеда) относится к тому же периоду, что и Альтамира.
– В ней остались четыре прекрасных бизона.
– Теперь ты знаешь, зачем мы проделали весь этот путь, – повернулся ко мне Арсуага, – чтобы увидеть рисунки бизонов, созданные четырнадцать тысяч лет назад.
Я кивнул в знак согласия и переключил внимание на Сауру, который в этот момент говорил:
– Моя теория, хоть и недоказательная, состоит в том, что автор рисунков в Альтамире вошел в пещеру с конкретной целью: он собирался нарисовать бизона, причем определенного размера. Он подобрал несколько кремневых наконечников и, используя их как зубило, сначала запечатлел на скале профиль животного: рог, бороду, мех и прочее… Иногда подобные изображения, выскобленные в камне, были толщиной с палец. Затем он брал особый уголь, который, кстати, не встречается в окрестностях Альта-миры…
– А откуда Вы знаете, что он там не встречается? – спросил я.
– Анализ пыльцы в этом месте не выявил следов данного типа угля.
– Хвойного угля? – уточнил Арсуага.
– Да, – ответил Саура, – из сосны, произраставшей на Пикос-де-Эуропа, а это значит, что люди уже в те времена умели добывать уголь, в котором при уменьшении жара не разлагались бы органические вещества. Там можно найти линии длиной более метра, сделанные одним штрихом, не отрывая руки.
– Это требует большого мастерства, – заметила Рахиль.
Смахнув остатки яйца и жира с бекона кусочком гиперреалистичного хлеба, я без труда перенесся в ту эпоху, о которой они говорили. Не то чтобы я видел человека, входящего в пещеру с определенной целью, но этот человек в некотором смысле был мной.
– А дальше? – спросил я.
– Бизоны Альтамиры, в отличие от тех, которых вы увидите сегодня, полностью черных, имеют красные части тела. Произошло это по чистой случайности. Оказывается, они были нарисованы поверх более древних рисунков лошадей возрастом около четырех с половиной тысяч лет, выполненных оксидом железа. Художнику понравился эффект, и он решил дополнить изображения.
– А почему Вы утверждаете, что эти рисунки принадлежат одному автору?
– Потому что всех бизонов изображали по одному и тому же принципу. Ввиду своеобразной текстуры камня уголь сохранялся только в одной части этой текстуры, что дает нам объективные данные о направлении штрихов. Уголь остается в разных порах, если сделать вот так или вот так, – он взмахнул рукой, словно в ней был кусок угля, в одном направлении, потом в другом.
– Ясно! – воскликнул я, ибо начинал видеть в своей голове то, что мне объясняли, словно моя черепная коробка была древней пещерой, на стенах которой красовались изображающие бизонов петроглифы.
– Направление штриха, – продолжал Саура, – всегда одно и то же и совпадает с линией роста шерсти у животного, как будто ты его гладишь. Нет ни одного штриха против шерсти.
– Это особенно характерно для одного художника, – уточнила Рахиль. – Его отличительная черта.
– А почему вы все время говорите о художнике? – стало интересно мне. – Разве это не могла быть художница?
Воцарилось молчание, так что в какой-то момент я почувствовал себя не в своей тарелке, затем Саура рассмеялся и сказал следующее:
– Художник, расписавший Альтамиру, был ростом где-то сто семьдесят – сто восемьдесят сантиметров, что для женщины в те времена очень много. Он рисовал стоя на коленях, а в некоторых случаях лежа, потому что расстояние от пола до потолка было значительно меньше, чем сейчас. Есть штрихи длиной сто двадцать сантиметров, выполненные без отрыва руки. Следовательно, это был высокий человек с длинными руками. Это был мужчина.
На десерт нам принесли рисовый пудинг с корочкой из жженого сахара, которую нужно было разбить кончиком ложки, как стекло, чтобы добраться до риса. Пока мы его ели, Саура рассказал, что в Астурии шестьдесят расписных пещер.
– Не считая тех, что находятся под водой, – добавил Арсуага.
– Верно, – подтвердил Саура, – не считая тех, что под водой, потому что уровень моря был на девяносто метров ниже, чем сейчас. Сейчас они затоплены.
«То, что они находятся под водой, – подумал я, – не означает, что они затоплены. Может быть, и нет. В них могли образоваться воздушные карманы». Сама идея показалась мне настолько захватывающей, что отказываться от нее совершенно не хотелось.
– И тех, входы в которые еще запечатаны, – продолжал палеонтолог. – Это уникальный в археологическом отношении регион, здесь много пещер.
– Та, в которую мы направляемся сегодня, Ла-Ковасьела, имеет аналоги? – спросил я.
– Нет, они все уникальны, – сказал Саура. – Конкретно эта была обнаружена в 1994 году. Пришлось закладывать заряд взрывчатки, чтобы попасть внутрь, но благодаря этому мы сможем посмотреть пещеру сегодня. На текущий момент в ней еще не проводилось никаких работ, так что там все точно так же, как и четырнадцать тысяч лет назад.
Мы допили кофе и вскоре, выехав из Лас-Аренаса по трассе AS-114, прибыли к некому подобию пришоссейной строительной площадки, где и оставили машины. Перед входом мне выдали защитные перчатки и напоминавший глаз циклопа шахтерский фонарь, освещавший только ту точку в пространстве, куда был направлен мой взгляд; периферийное же зрение простиравшаяся перед нами пустота и вовсе сводила к нулю. Внутри не было
