ничего, кроме люка в пещеру, за которым находилась отвесная металлическая лестница, очень скользкая из-за царившей здесь влажности, – она будто спускалась вглубь твоей души. Педро Саура и Арсуага шли впереди, я следовал за Рахиль Асиаин, выступавшей для меня в качестве поводыря. Сопровождавший нас сторож остался наверху и закрыл люк, как только мы спустились.
Внезапно оказавшись запертыми в этом темном мешке, мы повернули головы в одну, потом в другую сторону, уступая место лучам света в черной темноте и звенящей тишине, если тишина вообще может быть звенящей.
– И что теперь? – спросил я, пытаясь понять, слышен ли мой голос на такой глубине.
– Теперь старайся ступать за мной след в след, – сказала Ракель. – Опирайся на руки при необходимости, грунт очень скользкий.
Вскоре до меня дошло, что «опирайся на руки» было эвфемизмом, обозначающим ходьбу практически на четвереньках, поскольку неровная почва изобиловала выбоинами и буграми, не позволяющими передвигаться привычным способом. Когда я поднял голову, желая понять, на какую глубину мы спустились, то увидел органические наросты, похожие на десны в пасти огра. Пещера, казалось, была сделана из живой плоти, вымазанной остатками миндалин и глиной, большим количеством глины, прилипавшей к моим парадным туфлям и костюму.
Мы скользили, словно нелепые комочки пищи по пищеводу великана, и постепенно нашему взору открывалось нечто вроде зала, для доступа в который нужно было преодолеть практически вертикальный пролет высотой около полутора или двух метров. К счастью, здесь имелся трос с узлами, что несколько облегчало задачу: нужно было ухватиться за один из узлов, упереться ногой в стену и с силой подтянуться вверх, пока не будет покорен следующий узел.
Достигнув цели и снова приняв вертикальное положение, я обратил свой взор на стену слева, и передо мной возник бизон, который дожидался меня четырнадцать тысяч лет, целую жизнь. Луч фонаря сначала охватил его целиком, – признаться, я был очень впечатлен, – а затем очертил его контур, где едва различимо вырисовывались лицо (до странного напоминавшее человеческое), рога (тоненькие), борода, челка, конечности (к слову, очень элегантные), глаз (будто наблюдающий за тобой) … Растушеванные линии, обозначавшие туловище, были четкими и ровным. Сочетание простоты и сложности восхищало, и я вряд ли смог бы с уверенностью сказать, чего здесь было больше: простой сложности или сложной простоты. Эти два качества причудливо переплетались, словно в сплаве, где невозможно выделить исходные компоненты. Меня до глубины души потрясла мысль о том, что нас с тем художником разделяют сто сорок веков, но одновременно я, находясь в том же пространстве, в котором творил он, и, возможно, ступая в этот момент по его следам, близок к нему физически.
Тут Педро Саура включил прожектор для фотосъемки и в поле нашего зрения попала группа из четырех бизонов, трое из которых смотрели влево, а последний, чуть поодаль, – вправо. Изображение казалось совсем свежим, будто только вчера нарисованным. Я спросил, как оно могло так хорошо сохраниться.
– Влажность карбонизирует линии и закрепляет их на стене, – ответила Рахиль.
После нескольких минут размышлений Саура вмешался в беседу:
– Один из выводов, к которому я пришел после посещения сотен разных пещер, заключается в том, что, кем бы ни были авторы этих чудесных творений, они являлись уникальными личностями в своем сообществе. Им удавалось с первого раза делать впечатляющие вещи. Обрати внимание, – восхищенно добавил он, показывая мне указательным пальцем профиль одного из бизонов, – рисунок сделан поверх выполненной предварительно резьбы, а резьбу исправить нельзя: в случае ошибки останется борозда. В довершение фигуру обрамляют другие параллельные черточки, как от гребня, видишь их?
– Далеко не каждый такое нарисует, – заметил Арсуага.
– Только знающий человек, – подтвердил Саура. – Они были профессионалами.
– Посмотри, – сказала Рахиль, – как художник воспользовался выступом в скале, чтобы придать объем груди.
– Возможно ли, – поинтересовался я, – что внешний вид горной породы определял содержание, то есть то животное, которое планировали нарисовать?
– Сомневаюсь, – ответил Саура, – я считаю, они очень четко представляли себе, что собираются рисовать. Другое дело, что для выделения отдельных частей туловища использовались вспомогательные материалы.
– Я задаюсь вопросом, – вмешался Арсуага, – ограничивалось ли все штампованием изображений бизонов.
– Что ты имеешь в виду? – спросил я.
– Что речь идет не о декоративном искусстве, созданном на века, а о церемониале, сводившемся непосредственно к моменту выполнения соответствующего действия. Вот почему они спокойно рисовали одно животное поверх другого, как в Альтамире. Готовое изображение не несло никакой пользы, и его можно было перекрыть.
– Мы никогда не узнаем, – провозгласил Саура.
И вот мы, четыре жителя XXI века, стояли там, на земле, по которой четырнадцать тысяч лет назад ступали ноги наших предков, и странным образом нас объединял один-единственный рисунок, словно стремящийся сойти с известнякового полотна.
– Только представь себе, как двигались эти фигуры, – продолжал Саура, – под колеблющимся светом лампы на животном жире.
Что до человеческого облика бизоньих лиц, то ответ прост: мы никак не можем это объяснить.
– Мы не знаем, – заключил Саура, – были ли эти рисунки проявлением искусства ради искусства, были ли они связанной с охотой умилостивительной деятельностью или же имели отношение к репродуктивной способности. А может быть даже, были связаны со всем понемногу, – примечательно то, что у нас нет способа это выяснить. Это так и останется загадкой.
Из пещеры мы вышли уже затемно. На обратном пути в Лас-Аренас, где нам предстояло провести ночь, неровные очертания пейзажа образовывали плотные сгустки, едва проступавшие в царившем вокруг мраке. «Вот так погода», – подумал я.
– На этих людей, – сказал Арсуага, имея в виду художников того времени, – нам стоило бы равняться: они постоянно находились в движении, у них была разнообразная пища, а мозг по размерам превосходил мозг современного человека; по своей проворности они ничуть не уступали нам. А сейчас самое замечательное: они были тщеславны. Бóльших позеров вы вряд ли встретили бы. Дни напролет они красились, наряжались, прихорашивались: подвески, браслеты, ожерелья, татуировки, перья… По-моему, это отражает состояние души, ведь депрессивные люди не имеют привычки следить за собой. К примеру, недавно в России обнаружили останки людей, костюмы которых были расшиты невероятным количеством бусин из слоновой кости. Сами костюмы не сохранились, но бусины уцелели, и ты не поверишь, сколько часов, если не месяцев или лет, уходило на такой декор. Огромное количество
