времени уделялось личной гигиене. Они красиво выглядели, они ощущали себя красивыми, они знали, что хорошо выглядят. И только посмотри, что они делали, когда начинали рисовать.
Позже, уже лежа в постели с закрытыми глазами и устремив взор вглубь себя, я погрузился в атмосферу Ла-Ковасьелы и снова, словно в непрекращающемся горячечном бреду, увидел те рисунки из пещеры, которая навсегда останется частью меня.
В ту ночь шел снег.
На следующий день, позавтракав и тепло одевшись, мы отправились попрощаться с Наранхо-де-Бульнес, вершину которого укрывала серебряная шапка, похожая на полированный колпачок коллекционной авторучки. В своем воображении я видел, как великан берет ее в руки и открывает, чтобы обвести контуры необъятного горного массива.
Через два дня я получил электронное письмо от палеонтолога. Он писал: «Наши отношения пережили эту поездку, но я не уверен, удалось ли мне лучше тебя узнать».
Я ответил, что он тоже остался для меня загадкой.
Что же касается моего костюма, то он пришел в негодность, но до «Декатлона» для покупки нового мы так и не доехали.
Глава четырнадцатая
Не так просто, как кажется
Однажды палеонтолог привел меня в одно из учебных заведений в Вальекасе, где работал его друг Марио Гарсия.
– У тебя везде есть друзья, – сказал я ему.
– А ты считаешь, что это плохо?
– Разве мои слова прозвучали как упрек?
– В общем, да.
Стоял январь, было еще холодно.
Я был в подавленном состоянии, без видимой причины, просто потому что таков мой характер. Депрессивные люди ненавидят, из зависти, конечно, жизнерадостных, а палеонтолог – один из тех представителей рода человеческого, которые всегда настроены оптимистично: вы можете увидеть его рассерженным, но грустным – никогда. Вероятно, предположил я, гнев помогает ему бороться с грустью.
– Ты никогда не падаешь духом? – однажды поинтересовался я.
– Не поверишь, – ответил он, – мне очень близок Унамуно[34], так что существование для меня полно трагизма.
– Ты не похож на того, кто совершенно разочаровался в жизни.
Он вел свой «Ниссан Жук» и при этих словах повернулся ко мне, как бы спрашивая: «Что ты хочешь от меня услышать?». В этот момент мне вдруг показалось, что им владеет паника. Паника от того, что он недостаточно хорош в своем деле, каким бы оно ни было. Я увидел в его тревоге отражение своей собственной и понял, почему между нами возникла эта странная связь. По радио Лус Касаль пела: «Ты играешь в любовь ко мне, я играю, чтобы ты верил, что я люблю тебя…».
«И мне все равно».
В тот день мне было все равно. Палеонтолог, напротив, с энтузиазмом отнесся к идее еще чему-нибудь меня научить.
– Мы собираемся понаблюдать за трехлетними детьми, ты будешь удивлен.
– Чем же?
За низкими шестиугольными партами в классе сидело по шесть детей – всего около двадцати. Друг Арсуаги представил нас учительнице (Марибель), с которой мы поболтали возле двери, не привлекая к себе внимания детей, – похоже, наше появление не вызвало у них интереса.
– Мы здесь затем, – объяснил Арсуага, – чтобы выяснить, в каком возрасте у нас возникает то, что в эволюционной психологии называют «теорией разума».
– И в чем она заключается? – спросил я.
– В понимании, – сказал он, – что у других людей, как и у тебя, существуют в голове определенные концепции и идеи, и в построении гипотез относительно этих идей. Понимание хода чужих мыслей принципиально важно, так как является основой манипуляции и обмана. Животные не лгут, потому что у них нет теории разума. Понятно?
– Думаю, да, – ответил я, пытаясь угадать, что кроется в голове палеонтолога.
– Благодаря теории разума, – добавил он, словно прочитав мои мысли, – мы на протяжении жизни представляем, что думает другой человек, а если предполагаемый предмет размышлений нам неинтересен, пытаемся вложить в это иной смысл.
– Ничего себе! – вырвалось у меня.
– Манипуляция, – пояснил Арсуага, – может быть хорошей или плохой и обычно осуществляется бессознательно. Но тот факт, что вы знаете, что у другого человека неправильная идея или что она вас не устраивает, предполагает, что вы уже развили в себе такую способность, как теория разума.
Дети продолжали заниматься своими делами, а между тем палеонтолог, учительница и я совещались в стороне.
– Представь себе, – продолжал он, – что я вхожу в класс с шоколадным тортом и в разных концах комнаты стоят две коробки, обе пустые. Я помещаю торт в коробку в правом конце класса и ухожу, вскоре после этого учительница берет торт и кладет его на виду у всех в коробку слева. Далее я возвращаюсь. Где я буду его искать по мнению детей: в коробке, в которой я его спрятал, или в коробке, в которой его спрятала учительница?
– В той, в которой его спрятали Вы, – сказала преподаватель.
– А в какую сторону они, по-вашему, будут смотреть: в ту, где торт по моему мнению, или в ту, где торт на самом деле?
– В ту, где торт по твоему мнению, чтобы запутать, – сказал я.
– Если так, – заключил палеонтолог, – эти дети уже овладели теорией разума. Они знают, что у меня, как и у них, есть разум, а значит, мной можно манипулировать. Меня можно обмануть. В противном случае они ожидали бы, что я буду искать его там, где его спрятала учительница, то есть там, где он действительно находится, устремив свои взгляды именно туда и не понимая, что показывают мне его местоположение.
Затем Арсуага спросил Марибель, есть ли у учеников любимая игрушка, среди имевшихся в классе, и она указала на космический корабль длиной почти полметра.
– Его принесли только вчера, поэтому все хотят с ним поиграть, – уточнила она.
Арсуага взял корабль, дал какие-то указания преподавателю, а затем привлек внимание детей, которые, увидев у него в руках заветную игрушку, сильно насторожились.
Палеонтолог начал расхаживать по классу, с экспрессией размахивая ногами и руками, словно злая марионетка, после чего под недоуменные взгляды детей спрятал корабль в шкаф и с хитрым выражением лица вышел из класса.
В душе палеонтолог – актер.
Тогда Марибель подошла к шкафу, призвала детей к тишине и, взяв игрушку, спрятала ее в самом дальнем углу класса, за книжным шкафом. Через несколько секунд в класс вошел Арсуага с
