class="a">[176].
Существует антагонизм между матерью-природой и человеком, и человек не может победить, пока не осознает, что мать-природа и он сам есть одно и то же. Но как только слияние с этой особой матерью достигнуто, оказывается, что это пиррова победа, ибо Иванов однозначно относит смерть к полномочиям природы. Опасность господства матери-природы или мазохистского ее принятия в конце концов неизбежны. В отличие от Федорова, Иванов хочет отказаться от желания завоевать природу и таким образом не поддаваться смерти. В таком контексте мазохизм Иванова контрастирует с антимазохизмом Федорова.
Русский философ Николай Бердяев (1874-1948) был на столько озабочен идеями мазохизма и антимазохизма, что пришел к убеждению, что мир обрекает личность на рабство. В своей книге 1939 г. «О рабстве и свободе человека» он аргументирует положение о том, что большое количество явлений — Бог, природа, коллектив, цивилизация, индивидуализм, государство, нация, война, деньги, революция, секс, красота и даже само «Бытие» — способны «поработить» личность. Этот взгляд может быть охарактеризован как слабопараноидный.
Согласно Бердяеву, отдельный человек склонен способствовать собственному порабощению: «Человеку нравится быть рабом, он предъявляет претензию на рабство как на свое право...» [177]. Но он должен сопротивляться этому порабощению. Само существование его личности зависит от твердости отказа человека от порабощения. Этот отказ, тем не менее, ведет к страданию, ибо в большинстве случаев, по мнению Бердяева, при оказании давления на личность легче поддаться ему, чем быть непоколебимым или искать свободы. Поэтому действительно свободная личность не может избежать страдания. Бердяев говорил «В каком-то смысле быть личностью — значит страдать» [178].
Защита Бердяевым «свободы личности» с первого взгляда может показаться защитой мазохизма. Это неверно априори, ведь не для всех страдание является саморазрушаюшим или унижающим (например, временное страдание с целью достижения чего-либо выгодного для личности не может, как мы увидим ниже, рассматриваться клиницистами как мазохистское). Кроме того, на свете очень мало людей, которые испытывают подобные страдания: «Свободная личность — это цветок, которым слишком редко одаривается человечество»[179]. После чтения книг Бердяева становится ясно, что сам он был этим редким цветком.
Все русские имеют талант страдания, утверждает Бердяев. Это становится ясно из его спора с Достоевским в книге «Русская идея», вышедшей в 1946 г.: «Проблема страдания стоит в центре творчества Достоевского. И в этом он очень русский. Русский человек способен выносить страдание лучше западного, и вместе с тем он исключительно чувствителен к страданию, он более сострадателен, чем чело век западный» [180].
Страдание слишком важно для русского, чтобы быть от деленным от того, что Бердяев рассматривает как традиционное рабство русских. «Понимание христианства было рабье», — говорит он о многовековом подчинении царской воле русской православной Церкви [181]. Для русских характерна «любовь к свободе», но также они демонстрируют свою «склонность к рабству»: «...русские... или бунтуют против государства или покорно несут его гнет» [182]. По этому, по мнению Бердяева, они противоречивые, раздвоенные люди (как и по мнению многих других, от Мережковского до Фрейда, от Белинского до Бродского). Но положительная сторона этого особого противоречия — стремление к свободе — не умаляет негативной стороны — «склонности к рабству», а также способности «испытывать страдания», которую влекут за собой обе эти стороны.
В связи с одержимостью Бердяева проблемами свободы и рабства любопытна его семейная история. В своей автобиографии Бердяев постоянно говорит об отчуждении от своей семьи, особенно от матери, говорившей по-французски: «Мне ничего не говорило “материнское лоно", ни моей собственной матери, ни матери-земли» [183]. А в этом утверждении Бердяев, по его собственным словам, более нерусский, чем где-либо: «Русский народ всегда любил жить в тепле коллектива, в какой-то растворенности в стихии земли, в лоне матери» [184].
Бердяевское ощущение «чуждости» распространяется на весь мир, однако всегда через материнский образ, часто связанный с рождением: «Я не могу помнить первого моего крика, вызванного встречей с чуждым мне миром. Но я твердо знаю, что я изначально чувствовал себя попавшим в чуждый мне мир...» [185]. Положительным результатом этого постоянного отчуждения был поиск свободы, осмысляемый как сопротивление всему привычному и семейному. Корень «род» встречается снова и снова:
«Все родовое противоположно свободе. Мое отталкивание от родовой жизни, от всего связанного с рождающей стихией, вероятно, объясняется моей безумной любовью к свободе и к началу личности. Это метафизически наиболее мое. Род всегда представлялся мне врагом и поработителем личности. Род есть порядок необходимости, а не свободы. Поэтому борьба за свободу есть борьба против власти родового над человеком. Для моей философской мысли было еще очень существенно противоположение рождения и творчества» [186].
Игра слов здесь поразительна, это почти поэзия, хотя и плохая. Бердяев слишком озабочен понятиями, передаваемыми с помощью корня «род», то есть глобальной идеей рождения. Он с трудом заставляет себя упомянуть свою мать, несмотря на то что именно мать даст жизнь. Последняя его фраза особенно примечательна, она наводит на мысль о том, что Бердяев устанавливает свою собственную личную независимость, понимаемую как творчество, в противовес способности матери давать жизнь. Но сила этой оппозиции указывает лишь на меру отождествления с противостоящей личностью, то есть с «родительницей», которая «поработит» его. Обожаемая Бердяевым свобода и есть мать: «Я изошел от свободы, она моя родительница» [187].
В своих произведениях, написанных во время первой мировой войны, Бердяев, как и в поздних работах, интересовался русской двойственностью по отношению к порабощению. Но в ранних работах его виден особый интерес к добровольному стремлению их стать рабами, и особенно примечательно то, что он связывает это с женственной природой России. Россия не просто раба, она раба с женским обличьем. «Рабье» в русском характере может быть приравнено к «бабьему». Под прямым влиянием Розанова Бердяев утверждает, что в России не столько «вечноженственного», сколько «вечнобабьего»:
«Русский народ не хочет быть мужественным строителем, его природа определяется как женственная, пассивная и покорная в делах государственных, он всегда ждет жениха, мужа, властелина. Россия — земля покорная, женственная. Пассивная, рецептивная женственность в отношении к государственной власти так характерна для русского народа и для русской истории. Нет пределов смиренному терпению многострадального русского народа» [188].
Этот женский образ русской покорности стал уже банальностью в трудах о русской культуре. Например, приблизительно тогда же, как и Бердяев, поэт Максимилиан Волошин охарактеризовал Россию как «невесту» и «рабу». В отличие от Бердяева, Волошин изображал русское саморазрушение
