устранить отца как соперника угрожает ему самому кастрацией. Итак, из-за страха кастрации, то есть ради сохранения своего мужского начала, ребенок отказывается от желания обладать матерью и устранить отца. В той степени, в какой это желание сохраняется в бессознательном, оно образует чувство вины. По нашему мнению, тем самым мы описываем нормальный процесс, нормальное развитие так называемого эдипова комплекса, однако все равно требуется важное дополнение и усиление этого комплекса.
Дальнейшее затруднение возникает, когда в ребенке сравнительно заметным образом развивается тот фактор, который мы называем двуполостью, или бисексуальностью. Под угрозой кастрации и утраты мужественности мальчик начинает все явственнее склоняться к женственности – ставит себя на место матери и перенимает ее роль объекта отцовской любви. Впрочем, тот же страх кастрации тормозит такое развитие, поскольку мальчик понимает, что должен быть кастрированным, чтобы отец полюбил его так, как любит мать. Оба побуждения, ненависть к отцу и желание быть любимым, подвергаются вытеснению. Налицо четкое психологическое различение, которое проявляется в том факте, что от ненависти к отцу отказываются из страха перед внешней угрозой (кастрация), тогда как желание быть любимым воспринимается в качестве внутренней, инстинктивной угрозы, пусть в своих истоках оно восходит к той же внешней опасности.
Ненависть к отцу становится неприемлемой из страха перед отцом. Кастрация ужасна и в качестве наказания, и в качестве платы за любовь. Из двух факторов, вытесняющих ненависть к отцу, первый – непосредственный страх наказания и кастрации – следует считать нормальным, поскольку патогенное усиление, по-видимому, привносится в него лишь вторым фактором, то есть страхом перед установкой на женственность. Сильная врожденная бисексуальная предрасположенность оказывается тем самым одной из предпосылок укрепления невроза. Наличие такой предрасположенности следует признать в случае Достоевского, она проявляет себя в жизнеспособной форме латентной гомосексуальности в основном через мужскую дружбу, в радушном, иначе не скажешь, снисхождении к соперникам в любви и в примечательном понимании ситуаций, объяснимых лишь вытесненной гомосексуальностью (о чем свидетельствуют многочисленные примеры из его произведений).
Остается лишь пожалеть, если эти рассуждения об установках ненависти и любви к отцу, которые преображаются под влиянием угрозы кастрации, покажутся несведущему в психоанализе читателю безвкусными и маловероятными; но факты есть факты. Сам я предположил бы, что именно комплекс кастрации чаще всего должен отвергаться. Но здесь отмечу лишь, что психоаналитический опыт выносит за пределы сомнений как раз такие отношения, учит находить в них ключ для истолкования любых неврозов. Этот ключ нужно применить и к так называемой эпилепсии нашего автора. Сколь чужды нашему сознанию те факторы, которым подчиняется наша бессознательная душевная жизнь!
Сказанным выше последствия вытеснения ненависти к отцу в эдипов комплекс отнюдь не исчерпываются. Следует добавить кое-что еще: вопреки всему отождествление с отцом рано или поздно отвоевывает себе прочное место в «я». Оно поглощается нашим «я» как особая инстанция, которая отделена от остального содержания. Мы называем эту инстанцию «сверх-я» и приписываем ей, как наследнице родительского влияния, важнейшие функции. Если отец суров, жесток и властен, то «сверх-я» перенимает у него эти качества, и в его отношениях с «я» вновь утверждается пассивность, которой полагалось быть вытесненной. «Сверх-я» становится садистским, а «я» – мазохистским, то бишь по-женски пассивным. В «я» пробуждается сильная потребность в наказании; отчасти оно принимается выдавать себя за жертву судьбы, а отчасти находит удовлетворение в жестоком обращении со стороны «сверх-я» (в чувстве вины). Всякое наказание, напомню, – это кастрация, следовательно, осуществление былой пассивной установки по отношению к отцу. В конце концов, сама судьба – всего-навсего более поздняя проекция отца.
Нормальные процессы формирования совести должны потому быть схожими с теми аномальными, что уже описаны. Нам пока не удалось провести границу между ними. Отмечу, что в этих процессах наибольшая роль приписывается пассивным элементам вытесненной женственности. Кроме того, в качестве побочного фактора важно учитывать, действительно ли особенно жесток вызывающий страх отец. Это верно для Достоевского, причем его своеобразное чувство вины, наряду с выраженно мазохистским образом жизни, можно проследить до чересчур сильного женского элемента в личности. Тогда «формула Достоевского» будет такой: это человек с чрезвычайно сильной бисексуальной предрасположенностью, способный ожесточенно сопротивляться зависимости от чрезмерно сурового отца. Характеристика бисексуальности оказывается дополнением тех элементов его личности, которые удалось выявить ранее. Потому детский симптом «приступов смерти» можно понимать как отождествление с отцом со стороны «я», дозволенное «сверх-я» в качестве наказания. «Ты захотел убить отца, чтобы самому стать отцом. Теперь ты – свой отец, только мертвый»; это обычный механизм возникновения истерических симптомов. А далее больной слышит: «Теперь твой отец убивает тебя». Симптом смерти для «я» означает удовлетворение в фантазии мужского желания при одновременном мазохистском удовлетворении; для «сверх-я» это карающее удовлетворение, то бишь садистское. Оба «я», простое и «сверх-я», и далее продолжают играть роль отца.
Подытоживая, скажу, что отношение между личностью и отцом как объектом превращается, сохраняя свое содержание, в отношение между «я» и «сверх-я»; это, так сказать, новая постановка на второй сцене. Подобные инфантильные реакции эдипова комплекса могут пропасть, если действительность перестанет их подпитывать. Но отцовский характер остается тем же самым, точнее, с годами ухудшается, и потому-то в Достоевском сохранялись ненависть к злодею-отцу и желание ему смерти. Крайне опасно, когда действительность воплощает такие вытесненные желания. Фантазия сделалась реальностью, и все меры защиты усиливаются. Припадки Достоевского приобретают эпилептическое качество; разумеется, они по-прежнему обозначают наказание за отождествление с отцом, но стали столь же ужасными, как и страшная смерть самого отца. Какое дополнительное, в особенности сексуальное, содержание они приобрели, можно лишь гадать.
Примечательно, что в ореоле припадков переживается миг высшего блаженства, который, по всей видимости, закрепляет ощущение триумфа и избавления при известии о смерти, после чего немедленно следует особенно жестокое наказание. Такую последовательность триумфа и траура, пиршества и скорби мы отыскали в церемонии тотемической трапезы[222]. Если верно, что в Сибири Достоевский не был подвержен своим припадкам, значит, припадки и вправду были его карой. Он более в них не нуждался ввиду наказания иного рода; впрочем, это утверждение недоказуемо. Скорее, потребность в наказании для психического хозяйства Достоевского объясняет, почему он благополучно пережил годы бедствий и унижений. Осуждение Достоевского как политического преступника было несправедливым, и он наверняка это знал, но принял незаслуженное наказание от батюшки-царя (Väterchen Zar) как замену заслуженного наказания за грех перед настоящим отцом. Чем наказывать себя, он предпочел вытерпеть кару от заместителя отца. Теперь у нас есть частичное представление о психологической оправданности наказаний, налагаемых обществом. Немалое число преступников в самом деле жаждет наказания, которого требует их «сверх-я», избавляя от самоосуждения.
