какой он страшный человек, как ему ничего не стоит убить, и я не могу понять, правду он говорит или наговаривает на себя. И я успокаиваю его, дескать, у него вся жизнь впереди, и что самое время сейчас остановиться, закончить вечернюю школу и начать новую жизнь, а он все плетет и плетет свою быль-сказку, наслаждаясь красивыми и отчаянными поворотами. Вот он подошел к самому главному в своей жизни. В Людку влюбился, а Людка так, красючка, всех отшила, а с ума сходит и до сих пор по Сашкиной удали. А отец ее, начальник милиции, смелый как черт…
— Погнался он за мной, я в трубу — труба с метр высотой. У меня «вальтер», а у него ничего. Я ему: «Стрелять буду». А он: «Не будешь, падла!» Я нажал на курок — осечка. Тут он меня и схватил. Ну куда мне с ним, он вдвое больше меня, навалился, я и не сопротивлялся. А Людка ему потом: «Посадишь, уйду из дому». Ушла…
— Да ведь не было этого ничего, — говорю я, потому что вижу: Саша треплет языком, тумана напускает…
— Не было, — говорит Саша и рассказывает другую историю, впрочем, снова начинает с Людки, которая его полюбила за отчаянность, и когда он говорит о Людке, я чувствую, что, может, и была Людка…
Он достает скомканные, стершиеся письма, одно от брата, другое от матери, а третье от Людки. Письма давнишние убогонькие, он точно чует их убогость и прячет в карман.
Я достаю еще бутылку, и Саша показывает, как надо открывать: раз о каблук донышком, и пробка вылетает.
А утром я проснулся: Саши нет, пустой ящик опрокинут, и бутылки под столом. Я бегу в школу, потому что парад там физкультурный, а голова кружится, и ноги как ватные. И не могу понять, как же это так — вчера пил, а сегодня на ногах не стою. Подхожу к Парфенову, признаюсь во всем, отпускает меня домой, с кем не бывает.
И теперь сижу на педсовете и думаю, что сейчас кто-то об этой истории вспомнит. Но никто не вспоминает, точно ее и не было.
Поляков все разводит руками:
— Какая еще может быть игра в школе?
И Фаик золотыми коронками высвечивает:
— Дисциплина нужна, а не игра.
И Марья Ивановна:
— Да как он сейчас себя ведет! Вы посмотрите, с каким он пренебрежением реагирует! — Ее остановить невозможно, она прошивает меня искрящимися глазами насквозь, и я теряю самообладание, в голову кровь бьет, и меня начинает нести… Я нарушаю ритуал этого слаженного механизма. Всю запланированность смешиваю. Всю игру разрушаю. Так много лет спустя было со мной. Взяли меня в преферанс играть. А мне карта не шла. И так досадно было, и я зарываться стал, а потом и зарываться надоело, и смешал все карты при игре очень большой. И тогда мне сказали мои сотоварищи: «Больше никогда с тобой играть не будем». И никогда не играли. Да и я не заикался, знал: не станут играть со мной, потому что в той игре, которую я смешал, все было и так очевидно. Я и смешал. Я им сразу сказал: пишу без трех. А они не согласились, потому что еще и удовольствие хотели получить. Удовольствие от моей приговоренности.
Вот точно так и здесь. Расклад весь был обозначен изначально. Они дружили со мной. Но и у каждого накопилось ко мне что-то такое, за что нужна была отместка.
Такая игра. И чтобы не сразу распластывать, а подготовочка чтоб была. Чтобы разогреться можно было, чтобы я, их разогрев, зацепил за живое, чтобы отклик естественный из сердца шел. Сердельников, как в том преферансе, семерочку подкинул:
— А может, и разрешается школьную программу менять, часы увеличивать на физкультуру, дополнительные уроки вводить?! Может быть, мы не знаем, а есть какое-то особое разрешение такое?
Я эту семерочку пытаюсь тузом червей, а мне его, туза, восьмерочкой козырной справа, это Фаик:
— Никакого разрешения нет нарушать государственную программу, я предупреждал многократно. И если так дальше пойдет, нас просто к ответственности всех могут привлечь.
Я и короля червонного бросаю на стол:
— Я же для общего блага старался.
А мне червонного короля Фаик девяточкой козырной, и тихонько:
— Это грубейшее нарушение дисциплины: нарушать государственную программу, применять запрещенные методы.
И справа и слева пошли ходы разные, сплоченные, и шепот пошел, и я уже не различаю сидящих: только вижу голубое — это кофта Завьяловой, и рыжая голова Сердельникова, и только часть лица Парфенова вижу: не нравится ему ход разбирательства, но он не вмешивается — пусть другие, а он — как коллектив скажет, так и будет, и его жена, библиотекарша, глаза опустила совсем, вчера еще я у нее взаймы мыльный порошок брал, все смеялась, усаживала за пироги, а теперь ей тоже не по себе, и Поляков глаза отводит, вижу, а меня всего на части разрывает: как же это ни за что меня из моей счастливости вышвыриваете!
И я путаю карты. В яростное доказательство кинулся, опрокинул доводы Сердельникова, доводы Фаика, завьяловские доводы расшвырял. Я говорил, что меня несправедливо обвиняют. Еще вчера, позавчера, неделю назад приводил я доводы, все вы, и Сердельников, и Парфенов, и Фаик, хвалили меня, отмечали, что и культура есть, и уроки прекрасные, и внеклассная работа на уровне. И вдруг в один день все исчезло?! Как же вы будете мне смотреть в глаза, люди добрые! Тогда-то и сложилась модель моего ответного поведения: не уступать в своей правоте. Чего бы это ни стоило дальше, а себя не ронять. Да и не ронялось мое человеческое достоинство. Просто оно выше меня было. И я подспудно это чувствовал, а они никак.
Нет, я не нападал, не обвинял, не приводил в пример чужие промахи. Я скорее оправдывался. Но моя интонация была нападающей. Нельзя повышать голос, когда по ритуалу ты должен стоять ровненько. Это там, где угодно, — на улице, дома, в лесу, — ты можешь возражать, спорить, а здесь, за ритуальным столом, ты должен молчать, почитать коллектив, который превыше всего, который умнее самой истины. Потом через два дня мне Сердельников скажет:
— Не стоило так горячиться. Ну, пожурили бы. Так надо, и делу конец. Разве меня так отчитывали? Эх, не попадали вы в настоящие жернова…
И я буду молчать, потому что этот Сердельников, с его красной шеей, с черными тоненькими рытвинами вкривь и вкось, с золотыми завихрениями по ним, с красными толстыми плотницкими пальцами, с доброй улыбкой на
