лице, будет просто противен. И Поляков будет противен, когда подойдет ко мне и скажет, обнимая меня за плечо:
— Ну зачем же так реагировать! От такого болезненного восприятия надо избавляться. Нельзя так реагировать на товарищескую критику.
И Фаик как ни в чем не бывало подойдет ко мне и скажет:
— Вот вам ведомость, заполните ее. — И ласково добавит, точно компенсируя то свое выступление на педсовете: — Можно не торопиться. Сделаете, когда время будет у вас. Это не к спеху, — и тоже свою волосатую руку положит мне на плечо.
Завьялова останется верна себе. Я с ней не поздороваюсь, сделаю вид, будто уже видел ее, а она побелеет своими пунцово-зелеными плоскогорьями щек, и ее подбородок подастся вперед, и будет она при мне отчитывать моего Барашкина Толю, который не выполнил какое-то задание:
— А мне плевать, где вы были вчера. И на торфоперегнойные горшки ваши плевать! Есть, Барашкин, государственная программа, и ее надо выполнять! А не заниматься черт знает чем!
Это все рикошетом по мне. Потому что Барашкину государственная программа просто ни к чему. Он сопит, уткнувшись носом в пол, елозит своими пальцами по портфелю, привязанному, как у Вани Золотых, на длинной бечевке. И мне так хочется сказать моему Толе Барашкину: «Да плюнь ты на эту мымру!» — но я этого не говорю, я начинаю тихонько посвистывать, вспомнив лихую Сашину песню, отчего еще сильнее разъярится Завьялова:
— Да как ты стоишь в учительской, Барашкин! Кто тебе позволил так стоять в учительской! — И Барашкин вздрогнет от этого металлического завьяловского разряда, а Завьялова еще прибавит металлу, точно вагонетку опрокинет на Барашкина: — Марш из учительской, чтоб глаза мои тебя не видели! И без родителей не приходи!..
И когда уйдет Барашкин, Завьялова прогремит по учительской каблуками, схватит журнал и стопку тетрадей под мышку и, могучая, выплеснется из учительской. Господи, думаю, я ее, ведьму, жалел, представлял, как тяжело и безвыходно ей в щемящем одиночестве с двумя детьми, и оправдывал ее, и гневил себя, что недостаточно внимателен к ней.
И непонятная пропасть образуется с Парфеновым, точно он перешел на другой берег, и я едва вижу его. Ходит он боком, и взъерошенно чуть-чуть встряхивается: меня будто и нет на том берегу. И я молчу, не подхожу к нему, потому что не в чем мне перед ним виниться. Тогда на педсовете эта пропасть образовалась мгновенно, потому что стал я говорить в непристойных интонациях, поднялся Парфенов и, стараясь перекрыть мой голос, заикаясь и чуть не всхлипывая, сказал, что он не может вынести такого неуважения к педсовету, и направился к выходу, а за ним Фаик с Поляковым, и Сердельников, и Завьялова, и все остальные.
И я, сорвавший мероприятие, а может быть, наоборот, поставивший точку на приговоре, который сам себе подписал, остался один в классной комнате.
* * *
Напомню читателю: меня всегда интересовала социальная сторона педагогических конфликтов. Если педагогическое противоречие истинное, а не мнимое, оно способно высветить важнейшие грани не одного только человеческого характера, но и многих социальных явлений. И пусть не сочтет читатель это педагогическое отступление громоздким. Оно необходимо. Тридцать лет отделяет меня от соленгинского конфликта. За это время я проанализировал десятки педагогических столкновений. Они сходны меж собой. В них соединились: доброжелательность и зависть, любовь и ненависть, широта и узость, убогость и размах, культура и бескультурье, волюнтаризм и безволие, готовность к самопожертвованию и педантизм, жестокость и фанатизм.
Сходны причины зарождения конфликтности. Есть среди них одна, которая не давала мне покоя: личностная сторона конфликта. Я бы уточнил — личностно-нравственная.
Администратор поначалу отпускает вожжи, и творческая личность мчится на всех парусах к своему успеху.
Но вот первые тени.
— Ну как мой доклад? — спрашивает педагог, рассчитывая на похвалу: в зале дважды рукоплескали.
Администратор хмурится:
— Ничего. Доклад удался, но надо было бы как-то роль всего педагогического коллектива показать…
В следующий раз талантливая личность учитывает эту просьбу:
— У нас в коллективе разработана система, — докладывает он, явно игнорируя свое «я» и полностью напирая на коллектив.
Администратор сидит в зале и подытоживает: «Говорит о коллективе, а все равно только себя подает».
— Ну как я сделал доклад? — вновь спрашивает талантливая личность, снова рассчитывая на похвалу. Учитель на этот раз не произнес слов «моя методика» — только наша, общая, коллективная, но администратору этого мало — он желает услышать о своей собственной роли в развитии методики. Он директор школы, Иван Иваныч, отличник народного образования, не желает быть в стороне.
— Что-то не так? — робко спрашивает новатор.
— Да нет же, все так, — отвечает администратор, — но надо бы конкретизировать как-то, имена бы назвать кое-какие из коллектива…
Проходит время, вновь делает доклад новатор, и снова тени на директорском лице, и эти тени замечает инспектор, и методист из института усовершенствования учителей замечает, и оба все понимают и говорят оба администратору:
— Ну вот что, Иван Иваныч, ты эти дела брось. Мы будем поддерживать талантливую личность. Мы распространим опыт, тебя отметим, но не как автора системы, разумеется, а как администратора, который поддержал новое.
И вроде бы согласился администратор, а на душе все равно неспокойно. Тяжело. Больно. Тридцать лет пахал в школе — все должности прошел, новое здание выстроил, кабинеты оборудовал, а тут говорят о системе, которая в стенах его школы создана, и он ни при чем! Странно. И закрадываются в душу могучие бесы, которые начинают мутить, колобродить, подстрекать: «Что же ты, балбес старый, сидишь, не действуешь. Иди! Стучись во все двери! Опровергай. Не то худо будет — затрут тебя». А новатор в это время ликует: телевидение приехало снимать опыт, газеты пишут о нем. И дело доходит до смешного. Приехала киногруппа: снимают новатора и так его ставят, и этак: и сидя и стоя, а директора как будто и не существует. Один раз посадили его рядом с новатором, два слова он сказал о школе, о себе, а его перебили, выключили аппаратуру, предупредили:
— Вы, пожалуйста, о новаторе два слова скажите!
Так прямо и потребовали. Не смог эти два слова произнести Иван Иваныч. Встал и ушел, бросив киношникам:
— Я работать умею, а не сниматься в кино.
И не то чтобы хлопнул дверью, а спокойно вышел, но твердо — это еще сильнее получилось, чем если бы он хлопнул дверью. И уже в своем кабинете он кричал в телефонную трубку, жалуясь начальству:
— Мне работать мешают! Съемки замучили. У нас нечего еще снимать!
И, разумеется, находятся единомышленники:
