экспозицию и ее последующий приход в движение в «Случае на мосту через Совиный ручей» А. Бирса (см. Жолковский 2024: 345–347). Ср. также в знаменитой песне «Варяг» (муз. Н. П. Иванова-Радкевича, слова Рудольфа Грейнца, пер. с нем. Е. Студенской):
«Все вымпелы вьются и цепи гремят, Наверх якоря поднимая. Готовятся к бою орудия в ряд, На солнце зловеще сверкая».
68
По модели М. И. Шапира (2009: 11–14) получаем огромную цифру: 14 (связь между подлежащим и сказуемым: Ленский берет) + 16 (непереходное управление: берет пешкою) + 17 (переходное управление: берет ладью) + 18 (согласование: свою ладью) × 2 = 130 (и это – не считая гипербатона: берет между ладью и свою)!
По поводу строк: Надежда, радость, страх, любовь, Живит, крепит, печалит, клонит Шапир пишет (с. 17), что «тесноту межстрочных связей Ломоносов довел до предела <…> Надежда живит, радость крепит, страх печалит, любовь клонит. При нормальном порядке стихи были бы связаны как простые предложения в составе бессоюзного сложного периода – вместо этого <…> через одну клаузулу проходят четыре предикативных связи». Силу этой связи Шапир оценивает как (14+14+14+14) × 2, то есть 112, – «предел», превышенный в пушкинском двустишии!
69
В отличие от того, что, скажем, в футболе мяч, забитый игроком в собственные ворота, засчитывается.
70
Подробнее об этих вариантах Внезапного Поворота см. Жолковский и Щеглов: 236–250.
71
См. Гершензон 1919.
72
В черновике: Облокотясь нога с ногой.
73
Подобный грамматический парадокс был рассмотрен Жераром Женеттом на материале «В поисках утраченного времени» в качестве типового нарративного тропа, совмещающего два вроде бы несовместимых значения грамматического времени (только у Пруста это не Praesens historicum, а Imparfait).
«<С>ингулятивн<ые> сцен<ы> у Пруста подвержен<ы> как бы заражению <…> псевдоитеративом <…Они> поданы, особенно благодаря имперфекту, как итеративные, тогда как вследствие богатства и точности деталей никакой читатель не может всерьез поверить, чтобы они происходили несколько раз без <…> видоизменений: таковы долгие беседы Леонии с Франсуазой (каждое воскресенье в Комбре!), Свана с Одеттой <…>, между Франсуазой и „ее“ камердинером <… Е>диничная сцена <…> преобразуется в <…> итеративную. <Это…> литературн<ая> условность <…> старинно<го> происхождени<я>: приведу наудачу примеры из „Евгении Гранде“ <…> „Люсьена Левена“ <…> „Дон Кихота“ <…П>севдоитератив составляет <…> типичную фигуру нарративной риторики» (Женетт, 2: 147–148).
74
Любовные – фрейдистские – коннотации можно усмотреть и в выборе на роль неудачно взятой фигуры именно ладьи, своим женским родом кивающей на Ольгу; об эротических двусмысленностях в презентации Автором образа Ленского см. Проскурин: 148–161.
Сама постановка шахматной партии в культурный контекст (Шатобриана и нравоучительной литературы) под знаком галантного поведения (уединясь от всех далеко, а в черновике облокотясь нога с ногой) опирается на средневековую аллегорическую трактовку шахмат как метафоры жизненного и военного противоборства – в «Романе о Розе» Гийома де Лорриса и Жана де Мёна (XIII век) и сражения с Фортуной на любовном фронте – в «Книге герцогини» Чосера (1368–1372), где Рыцарь, он же шахматный конь, Knight, теряет свою возлюбленную/королеву, Queen. Ср. также «Нравоучительную книгу о шахматах любви» Эврара де Конти (1405) – прозаический комментарий к его же поэме «Шахматы любви»; гравюру «Большой Сад любви с шахматистами» (1460–1467) немецкого художника, известного как Мастер E. S.; и картину Алессандро Варотари «Марс и Венера играют в шахматы» (1630–1640), где Венера делает победительный ход.
Согласно Ружмон: 112–113, именно в XII веке, ознаменовавшемся зарождением куртуазной литературы, «в Европе произошел радикальный сдвиг в шахматной игре, пришедшей из Индии. Вместо четырех королей, господствовавших на доске в исходном формате игры, превосходство над другими фигурами получила Дама (или Королева) – надо всеми, кроме короля, чье участие в действии, впрочем, было сведено к минимально значительным ходам, хотя он и оставался главной ставкой в игре (перевод мой. – А. Ж.)». Вопрос о том, на какие именно претексты опирался Пушкин, заслуживает специального исследования.
75
Шахматная партия разыгрывалась неоднократно, но вряд ли доигрывалась до конца. Поэтому обильная «шахматная пушкиниана», посвященная воображаемому исходу этой партии (во сколько ходов Ольга поставит Ленскому мат и т. п.), представляется не более осмысленной, чем рассуждения о том, отдастся ли замужняя Татьяна Онегину, а если нет, то не приведет ли это его в ряды декабристов.
76
Структуре онегинской строфы в связи с ее ролью в повествовательном дизайне романа, ее членениям на периоды (4+4+4+2), взаимодействию стиха и синтаксиса (в особенности динамике переносов) и другим ее функциональным инвариантам посвящена классическая работа Винокур 1990 (см. также Томашевский 1958, Ляпин 2001, Шапир 2009, Лотман 2014). Нарушение границ Винокур обнаруживает даже на уровне глав:
«<Г>раница между 5-й и 6-й главами является единственной, в которой не прерывается ни на мгновение действие романа. Начало 6-й главы (Заметив, что Владимир скрылся) является непосредственным продолжением предыдущего. Ни одна другая глава так не начинается» (Винокур: 162).
В нашем двустишии Винокур (191–192) обращает внимание на «употребление соединительного <…> союза и в начале первого стиха концовки <…> Сильная степень обособленности по отношению к предшествующему тексту и экспрессия исчерпанности, отточенного предела речи <…> – вот основные условия стилистического эффекта подобной концовки».
77
Ср. сходные результаты по всем восьми главам и их сопоставление с данными о нарушениях границ между компонентами строфы (периодами) в Винокур: 188, 172–174: метрическая и синтаксическая границы 1-го и 2-го совпадают в 260 строфах, границы 2-го и 3-го – в 187, границы 3-го четверостишия и финального двустишия – лишь в 118 случаях. А нарушения этих границ сильными синтаксическими связями дают пропорцию 75–134–127.
78
Винокур (c. 163) насчитывает лишь 11 «строфических переносов», видимо, относя двоеточия (см. выше примеры из 3, XXXI и 4, XLVII) к полным остановкам. Впрочем, в другом месте (с. 167) он приводит строку: Теперь беседуют друзья (последнюю в 4, XLVII) с точкой, а не двоеточием в конце.
79
Об этом см. Винокур: 189 сл., Томашевский: 188, 120–125; на мой взгляд, оба несколько переоценивают обособленность заключительных двустиший, – вопреки сравнительным коэффициентам переносов на границах периодов.
80
Всего их насчитывается порядка тридцати; вот еще 15 примеров с дальнейшим убыванием сходств:
В единый образ облеклись, В одном Онегине слились (3, IX); И хором бабушки твердят: «Как наши годы-то летят!» (7, XLIV); И славу нашей
