Так что те, кто хотел оставаться со мной и дальше, должны быть готовы постараться достичь нужного уровня, а потом и удержать его.
Как минимум потому, что мои требования к самому себе были намного, намного суровее того, что я озвучил для остальных.
* * *
Утро пятнадцатого июня выдалось ясным, безветренным.
У ворот «Косолапого мишки» собралась почти вся банда. Шестьдесят с лишним человек стояли плотно, не толкаясь, и смотрели. Я вышел из трактира с рюкзаком со сменой одежды и кое-какими походными мелочами, топором в чехле и небольшой сумкой на поясе. Гриша с остальными ждал у лошадей — вьючной и двух верховых, для меня и для него. Лошади фыркали, переступали копытами, сбруя позвякивала.
Первым подошел Марк. Он не стал ничего говорить, только хлопнул по плечу — крепко, по-мужски, — и протянул руку. С удовольствием ее пожал. Ладонь у него была жесткая, шершавая. Я кивнул, он отошел.
Роза обняла меня — быстро, сухо, будто боялась, что кто-то увидит. Отстранилась, сказала:
— Смотри там, не пропади.
— Постараюсь.
Она усмехнулась и встала в стороне, скрестив руки на груди.
Дальше были ребята. Семен сжал мою руку. Смотрел в глаза, не отводя взгляда.
— Ты главное возвращайся, — глухо сказал он. — Мы тут без тебя не развалимся, но с тобой как-то… увереннее.
— Я вернусь.
Он кивнул, отпустил руку, отошел.
Остальные подходили по одному, по двое. Кто-то хлопал по плечу, кто-то жал руку, кто-то говорил слова напутствия. Я старался запомнить лица. Знал, что увижу их нескоро.
Червин стоял в стороне. Когда все остальные сказали, что хотели, он подошел и крепко меня обнял — на этот раз на глазах у всех. Потом сказал коротко:
— Возвращайся.
Я кивнул. Горло перехватило, я сглотнул, прогоняя комок.
— Обязательно.
Он смотрел на меня несколько секунд, потом отвернулся и ушел в трактир. Его пальцы сжали рукоять палаша на поясе: наверняка он не хотел, чтобы я видел его лицо.
Я уже собирался развернуться к лошадям, когда заметил движение со стороны улицы. От основной дороги отделились трое.
Павел Лядов шел впереди, в своей обычной темной одежде. За ним — глава Тихого Яра и глава Веретенников. Они остановились поодаль, не подходя ближе. Наши зашептались, но главы трех оставшихся банд Мильска даже не взглянули в их сторону.
Он смотрел на меня долго, оценивающе. Потом Лядов молча коротко кивнул. Я кивнул в ответ.
Остальные двое просто стояли, наблюдая. Они пришли не прощаться, а обозначить свое присутствие. Показать, что авторитет, который я заработал в этом городе, признают даже те, кто никогда не был союзником.
Отвернулся, сделал шаг к лошадям. Сумка билась о бедро, напоминая о своем содержимом, которое было важнее и ценнее, чем какие-либо деньги.
Там, в плотном конверте из голубой бумаги, запечатанном сургучной печатью с гербом Топтыгиных, лежало мое приглашение на экзамен — особого класса, а также бумаги, подтверждающие протекторство Игоря надо мной. Это дополнение Игорь выбил в последний момент.
По сути, для меня это не значило ровным счетом ничего и ни к чему не обязывало. Наоборот, это было очень выгодно, так как я мог в любой момент бесплатно отправить письмо в Мильск, а Игорь в ответ мог также без каких-либо пошлин, сборов и платы за доставку выслать мне финансовую поддержку. Также он получал возможность узнавать об успехах в академии — моих и моих сопровождающих.
Я подошел к лошадям. Гриша уже сидел в седле, перебирая поводья. На его лице не было обычной ухмылки — он смотрел серьезно, оценивая обстановку.
— Все, — сказал я, — выдвигаемся.
Нина, Слава, Зина, Илья, Маша, Женя, Рома и Кирилл уже стояли, ожидая меня, навьюченные рюкзаками. Вирра мы должны были подобрать на выходе из города.
Копыта застучали по утрамбованной земле, выбивая мелкую пыль. Бойцы побежали рядом, держась в тени лошадей. Рюкзаки за спинами подпрыгивали в такт шагам.
Я не оборачивался. Смотрел только вперед. Пыль поднималась из-под копыт, оседала на одежде и лице. Я чувствовал ее вкус на губах.
Впереди был Морозовск и экзамен.
Глава 4
Дорога до Морозовска заняла пять дней.
Я ехал верхом, Пудов — на второй лошади, третью вели в поводу, нагруженную припасами и снаряжением. Остальные бежали рядом. К вечеру первого дня у Кирилла, находящегося только на средних Венах, сбилось дыхание. Он начал отставать, и Илья перехватил его рюкзак.
Вирр уходил вперед, возвращался, снова исчезал в придорожных кустах. Иногда я слышал его рык в глубине леса — короткий, деловитый, — и понимал, что он разгоняет Зверей, которые могли бы выскочить на дорогу.
Морозовск встретил нас шумом и суетой.
Город был в несколько раз больше Мильска, и это чувствовалось сразу — в ширине улиц, в высоте домов, в количестве людей, снующих туда-сюда. Каменные здания в четыре, а то и в пять-шесть этажей теснились вдоль мощеных, а кое-где и залитых специальным каменным раствором улиц. Вывески лавок и трактиров висели над каждым входом — пестрые, кричащие, зазывающие. Копыта лошадей звонко стучали по камню, эхо разносилось между стен, но также слышался и гул двигателей множества автомобилей, толкаемых вперед силой Духа.
Я спешился у первого попавшегося постоялого двора — двухэтажного, с широкими воротами и вывеской в виде медного самовара. Оставил отряд там.
Пудов занялся размещением, бойцы разгружали лошадей, снимали седла, расчехляли рюкзаки. Сам я, оставив рюкзак и топор, с одной только сумкой с документами вышел на улицу.
Главная магическая академия оказалась в центре города, как и в Мильске. Массивное здание из серого камня, с колоннами у входа и высокими, узкими окнами, за которыми угадывались книжные шкафы и столы.
Перед входом — площадь, вымощенная плитняком, на ней — фонтан с аллегорической фигурой: человек с книгой и мечом, оба подняты к небу. Вода стекала по каменным складкам, собиралась внизу, и в ней плавали медяки — кто-то кидал наудачу.
Люди в студенческой форме сновали туда-сюда — я, кажется, пришел к пересменке или чему-то такому. Подошел к воротам.
— Стоять.
Голос прозвучал резко, властно. Стражник с серебряными нашивками вышел из будки, заступил дорогу. За его спиной маячили еще двое — такие же, с одинаковыми холодными лицами. Он был старше, с сединой в коротких волосах, и смотрел на меня без всякого интереса — как на мебель, которую нужно убрать с прохода.
— Пропуск?
Я показал папку, протянул свой паспорт.
— Мне нужно
