начинает пахнуть клубникой. Странно. Баги обычно пахнут чем-то противным, горелым.
Я вздрагиваю, проваливаясь сквозь сон в реальность. Кто-то трогает моё плечо.
– Артём, – шепчет Лена. – Ужин готов. Иди поешь, а то…
Рефлексы срабатывают быстрее сознания. Я перехватываю запястье, разворачивая корпус. Она вскрикивает, теряет равновесие и падает. Прямо на меня. Прямо в эпицентр моего сбитого, спросонья бешено колотящегося организма.
Её вес. Совсем лёгкий, но ощутимый. Бёдра прижимаются к моим ногам, спина упирается в мою грудь. Моя рука всё ещё сжимает её запястье – пульс под пальцами скачет, как перепуганный зверёк. Другая рука, непонятно как, но уже на её талии. Пальцы сами нашли изгиб, вжались в ткань платья.
Вдох. Выдох.
Она пахнет той же клубникой. И ещё ужином – чем-то тёплым, сливочным. Домашним.
Лена медленно поворачивает голову ко мне. Её глаза – два омута, в которых плещется ужас и что-то ещё. То самое ожидание, которое я видел в примерочной. Она не дышит. Я тоже, кажется.
Один сантиметр. Полсантиметра. Я могу сократить расстояние. Просто наклониться. Просто коснуться этих губ, которые я разглядывал в торговом центре, в офисе, в машине, в проклятых зеркалах примерочной. Которые преследуют меня в каждом перерыве между строчками кода.
– А… макароны разварились, – шепчет она.
Я застываю.
Макароны. Она говорит мне о макаронах. Сейчас. Когда я тону в её запахе, когда мои глаза помнят кружево её белья, когда мне достаточно сократить расстояние на жалкие миллиметры, чтобы забыть про весь мир к чёртовой бабушке.
Я смотрю на неё. На эти испуганные, распахнутые глаза. На то, как пульсирует жилка на её шее. На губы – приоткрытые, влажные, произнёсшие самую нелепую фразу в моей жизни.
И вдруг – прострел. И вовсе не в паху, а в голове.
Слово. Код. Ошибка. Макароны.
Разваренные. Мягкие. Предел текучести. Переполнение буфера.
Обалдеть просто…
Я вижу это. Зелёным по чёрному. Строку, которую мы искали трое суток. Она всё это время была здесь, в моей голове, ждала, пока этот прекрасный, невозможный, сводящий с ума вирус по имени Лена Сидорова не запустит нужный нейрон своей идиотской фразой про разваренные макароны.
– Лена… – выдыхаю я.
Она смотрит на меня, ничего не понимая. В её глазах застывает недоумение, испуг, ожидание. Она думает, что я сейчас сделаю что-то… не то. А я смотрю сквозь неё, на невидимый экран, где выстраивается решение. Оно идеальное. Элегантное. Оно спасёт мой почти разрушенный «Факел».
Но сначала…
Я обхватываю её лицо ладонями. Большие пальцы гладят нежные, тёплые скулы, задерживаются на висках, где бьётся её пульс в унисон с моим. Она замирает. Снова дышать перестаёт.
Я притягиваю её к себе и впиваюсь в губы.
Не получается сдержаться и сделать всё нежно. Да я и не хочу. Я целую её так, как мечтал с той самой секунды, как она ткнула пальцем мне в грудь и назвала хамлом. Я целую её жадно, глубоко, сбивая дыхание, ломая все барьеры. Её губы – мягкие, тёплые, чуть солоноватые на вкус. Они раскрываются под моим напором, и я слышу её сдавленный вздох, чувствую, как её пальцы вцепляются в мою рубашку.
Она не сопротивляется, напротив, она отвечает мне с той же страстью и безумием.
Мои пальцы зарываются в её волосы, сбивая пучок, рассыпая пряди по плечам. Она пахнет клубникой, и я хочу утонуть в этом запахе навсегда.
Я отрываюсь первым. Резко, будто выныриваю из ледяной воды.
Она сидит у меня на коленях, растрёпанная, с припухшими губами, с бешено бьющимся сердцем под моими пальцами. Смотрит на меня так, будто я ударил её. Или спас.
– Ты чудо, – говорю я хрипло. – Самое настоящее чудо.
Провожу большим пальцем по её нижней губе. Она вздрагивает. Всё ещё ошеломлённая этим порывом. Впрочем, я тоже. Это было невероятно. И я бы с большим удовольствием продолжил. Но пока нельзя.
Поэтому я убираю руки. Сажусь ровнее.
– Оставь меня, пожалуйста, – выдаю я, пытаясь взять голос под контроль. – Иначе хана моей работе.
Лена смотрит на меня несколько долгих, тягучих секунд. Потом медленно поднимается с моих колен. Поправляет платье. Заправляет выбившуюся прядь за ухо. Идёт на выход. И только у двери оборачивается.
– Так а ужинать ты будешь… босс? – её голос срывается на последнем слове.
Я поднимаю глаза и смотрю на неё: на растрёпанные волосы, на раскрасневшиеся щёки, на припухшие, влажные губы и на платье, которое сбилось на бедре. Всё внутри мен переворачивается от дикого, животного желания сорвать к чёрту этот наряд и утащить её на ближайшую горизонтальную поверхность.
– Хочу кое-что другое, – говорю я, и мой голос звучит низко, почти угрожающе. – Но вряд ли ты оценишь мой скоростной план.
Она вспыхивает. Всем лицом, всей шеей. Даже ключицы, кажется, розовеют.
– Наглец, – выдыхает она и качает головой.
Выскальзывает за дверь, закрывая её слишком громко для человека, который пытается уйти незаметно.
Я откидываюсь в кресле. Смотрю в потолок. Сердце колотится, как сумасшедшее, в паху пульсирует тяжесть. Пальцы всё ещё помнят тепло её щёк, губы помнят вкус её губ, нос – её запах, оставшийся на моей рубашке. Чёрт. Сложно. Как же сложно держать себя в руках.
Работа, Зимин. Твою мать, работа.
Резко сажусь вперёд, пальцы летят к клавиатуре. Набираю сообщение в общий чат: «Всем подняться. Есть решение. Через десять минут общий созвон».
Ответы сыплются один за другим – удивлённые, сонные, недоверчивые. Я не читаю. Я уже погружён в код, набрасываю структуру, вижу всю архитектуру целиком. Она прекрасна. Она сработает.
Но между строк неизменно мелькает её лицо. Растрёпанные волосы, припухшие губы, тихое «босс», от которого у меня до сих пор подрагивают пальцы.
Я запрещаю себе думать о ней. Хотя бы на время этого звонка. Хотя бы на время, пока мы не починим этот чёртов «Факел».
Потому что если я сейчас сорвусь и пойду за ней – всё рухнет. Проект. Доверие. Хрупкое равновесие, которое мы только начали выстраивать.
Но когда всё закончится…
Я запрещаю себе додумывать эту мысль. И нажимаю «начать конференцию».
– Так, парни, – говорю я в гарнитуру голосом, в котором не осталось и следа той хрипоты, что была минуту назад. – Записывайте. Я понял, где ошибка.
Глава 13. Ночная муза
Глава 13. Ночная муза
Сидорова
Просыпаюсь от того, что Влад тычет мне в щеку пластмассовой машинкой.
– Мама, вставай!
