его ублюдские осколки металла. Гильдейский выкормыш с жидкой сталью и парными клинками. C-ранг, которого Рейнхарт притащил по параграфу четырнадцать на финальный бой школьного турнира. C-ранг против E-рангового калеки. Сломанная челюсть и позорное поражение на глазах у всех.
— Значит, Рейнхарт решил лишить меня доступа в Зал? — спросил я.
— Не уверен, что это он. Запрос шёл через аттестационный отдел, но инициатора не указали. Может, Рейнхарт, может, кто-то над ним, или кто-то хочет, чтобы все думали, что это он. — Хант стряхнул пепел. — Кому-то не понравилось, как ты выиграл. Не понравился виконт, который встал на твою сторону. И совершенно точно не понравилось, что на их мальчика пришлось вызывать медиков.
Виконт Эдвард Рэдклифф, он же старший инспектор Бюро. Младший сын владетеля нашего графства. Человек, который одним предложением перечеркнул дисквалификацию и посмотрел на меня так, словно узнал кого-то. И не знаю, что мне не нравилось больше.
Две силы. Гильдия тянет в одну сторону, Бюро — в другую. А я посередине.
— На твоём месте, — Хант заговорил тише, — я бы держался от Гильдии подальше.
Огонёк сигареты высветил глубокие морщины вокруг глаз.
— Но прежде чем принять сторону Бюро — подумай трижды.
Это был не совет, скорее предупреждение от человека, который знал обе стороны. Служака, потерявший руку из-за людей, которые «уже давно знали» то, что он попытался рассказать.
— А ты? Чью сторону принял?
Хант помолчал. Сигарета медленно дотлела, прежде чем он ответил.
— Свою.
Одно слово, вот только оно было тяжёлое, как свинец. Такие слова имеют право произносить лишь те, кто заплатил за них рукой и карьерой.
— Я запомню, — сказал я.
Он кивнул. Затушил сигарету одним движением пальца.
Свернул на боковую улицу и припарковался у небольшого кафе. Вывеска «У Мэгги» — невзрачное место, кирпичный фасад, деревянная дверь с колокольчиком. Из вентиляции тянуло жареным беконом и свежим хлебом.
Желудок издал звук, который сошёл бы за рычание мелкого хищника.
Внутри было вполне уютно: деревянные столы, стойка с кофемашиной. Мире бы тут понравилось. Слишком уж вкусно пахло кофе — и, судя по всему, хорошо приготовленным.
— Мэгги, — кивнул Хант женщине за стойкой.
— Привет, Виктор. — Полная женщина с добрым лицом оглядела его усталое лицо и мою бледную физиономию. — Тяжёлая ночь?
— Бывало и лучше.
Она усмехнулась, но допытываться не стала. Хант заказал не глядя в меню: яичница, бекон, тосты, чёрный кофе. Я продублировал и добавил двойную порцию, только кофе заменил на чай. Мэгги подняла бровь, но промолчала.
Первым делом я влил в себя два стакана воды подряд. Тело всасывало жидкость как сухая губка. Потом заставил себя остановиться. Целитель Гэ говорил: «После голодовки не жри как свинья, иначе станешь трупом раньше, чем болезнь тебя добьёт». Толстый, вечно пьяный старик с руками лучшего хирурга и манерами портового грузчика. Его ненавидело большинство аристократов, но случись что — первым делом бежали именно к нему. Лучший врач, которого я знал.
Еду принесли очень быстро. Огромная тарелка с горкой. Бекон, яйца, тосты, масло. В моей прошлой жизни я ел мясо демонических зверей в столетнем вине. Сейчас я был готов убить за тарелку яичницы.
Первый кусок бекона очутился в моём желудке — и мир стал куда терпимее. Белок попал в желудок, тело ответило благодарным теплом. Ядро тоже сдвинулось — едва заметно, крохотный импульс. Оно знало, что хозяин восстанавливается. И собиралось помочь.
Я ел медленно. Заставляя себя тщательно жевать, хотя тело требовало всего и сразу. Но мой разум знал, что делать намного лучше.
Несколько минут мы просто молча поглощали еду. Хант уже закончил есть и теперь, закурив очередную вонючку, медленно пил кофе, наблюдая, как я запихиваю в себя вторую порцию.
— Ты не лопнешь? — спросил Хант, стряхивая пепел в пустую тарелку.
— Нормально.
— Когда ты готов начать командные тренировки?
Уважаю таких людей. Без всяких предисловий. Без «отдохни» или «восстановись». Прямой вопрос от человека, который уважает собеседника достаточно, чтобы не разжёвывать очевидное.
А ситуация простая: мы в жопе. Большой, глубокой и беспросветной. Турнир графства уже скоро, каких-то два месяца, сразу после двухнедельного карантина, который будет после инициации. И там у нас шансов просто мизер, чтобы там ни говорила Эйра, и Хант ясно дал мне это понять. Да, уверен, он сгущал краски, говоря, что таких ребят, как Эйра и Дэмион, в каждой школе десятки, но в среднем любая команда на бумаге будет сильнее нашей.
— Дай мне сутки отоспаться и прийти в себя, — сказал я. — После этого я буду готов.
— Доу, ты меня поражаешь, — усмехнулся Хант. — Двадцать восемь часов в Зале, и тебе нужны всего сутки. Другие после десяти часов неделю лежат.
— В отличие от других, это мой единственный шанс пробиться наверх.
— Твоя правда. — Он кивнул. — Тогда послезавтра в семь в большом зале.
Хант молча встал. Достал из кармана мятую сотню Ларса, положил на стол — оплата за обе порции — и направился к выходу.
А потом замер. Пальцы постучали по спинке стула — раз, два, три. Я видел этот жест. Так он делал, когда решал, говорить или промолчать. Обычно побеждало молчание. Но не сегодня.
Он сел обратно.
— Послушай меня, Доу. — Голос его был тихим и жёстким. Голос, которым отдают приказы перед штурмом, а не обсуждают завтрашние тренировки. — На графстве ты должен выложиться по полной.
Я чуть приподнял бровь. Эйра советовала прямо противоположное. Да и любой опытный игрок на длинной дистанции знает — козыри держат в рукаве, а не выкладывают на стол.
— Ты думаешь, что умнее всех, — продолжил Хант, и в его серых глазах мелькнуло что-то, похожее на злость. — Думаешь, что можно играть в прятки, показать десять процентов, а остальное приберечь. Думаешь, что терпение и хитрость всегда побеждают грубую силу. — Он наклонился ближе, и я увидел, как сжалась его единственная рука. — Может быть. В другой ситуации. Но не в твоей.
— Объясни.
— Гильдия хочет тебя раздавить. Не потом. Сейчас. Пока ты маленький, пока ты слабый, пока за тебя некому вступиться. Запрос на аннулирование пропуска — это только начало. — Он загнул палец. — Следом будет попытка заблокировать допуск к разломам. — Второй палец. — Потом медицинская комиссия, которая признает тебя неспособным. У них есть три врача на зарплате, готовых подписать любую бумажку. — Третий. — Потом перевод в школу для бесталанных, где ты сгниёшь до конца своих дней. И никто, слышишь, никто не заступится. Потому что ты — никто. Сирота без рода и племени.
Хант говорил тихо, почти без интонации. Так врачи сообщают диагноз, когда лечить уже
