которую никто никогда тут не подметал и, судя по толщине слоя, подметать не собирался.
Народу было много. Нас буквально окружали бабки с корзинами, дачники с рассадой, дядька в спортивных штанах с газетой, компания парней с пивом и мамочка с ребенком, который разглядывал меня с таким восторгом, будто в вагон зашла принцесса Диснея. В шляпе, пожалуй, я действительно была похожа.
Артем нашел свободный кусок лавки у окна и сгрузил туда мою сумку и свой рюкзак. Я села. Лавка подо мной оказалась теплой, и я постаралась об этом не думать.
— Ты когда-нибудь ездила в электричке? — спросил он, усаживаясь рядом.
Рядом, вплотную, потому что лавка была узкая. Его бедро касалось моего, и тепло проходило через тонкую ткань платья. Неделю назад я бы подвинулась ближе нарочно, чтобы посмотреть, как дернется его челюсть. Сейчас мне хватало того, что есть.
— Нет, и сейчас четко понимаю, что повторять не хочу.
— Тебе понравится. Через час привыкнешь, через два будешь щелкать семечки и обсуждать с бабками урожай.
— Я скорее выброшусь в окно.
— Окна тут обычно давно заклинило и они не открываются до конца.
Электричка набирала ход. За мутными стеклами поплыли городские крыши, потом промзона с ржавыми заборами, потом зелень пригорода. Воздух в окнах стал свежее, с травяным привкусом. Утреннее солнце било с левой стороны, вагон прогревался. Я чувствовала, как мое платье прилипает к спине, и мечтала о кондиционере с такой страстью, с какой раньше мечтала о сумках.
Артем откинулся на спинку и вытянул ноги. Закрыл глаза. Ему было комфортно в этом вагоне с липкими лавками и шелухой, как и везде, в любой точке мира. Он из тех людей, которые занимают собой пространство, а не подстраиваются под него. И это меня бесило.
Я смотрела на него, пока он не видел. На линию челюсти, на темные ресницы, темнее, чем следовало бы при его цвете волос, на приподнятый уголок губ, будто он и с закрытыми глазами надо мной посмеивался.
Ребенок напротив продолжал пялиться на мою шляпу. Я показала ему язык. Он засмеялся и спрятался за маму.
— Ермолова, не пугай детей, — усмехнулся Артем, не открывая глаз.
— Я не пугаю, я социализируюсь.
— В шляпе-грибке это выглядит угрожающе.
Я хотела снять шляпу и надеть ему на голову, но передумала, потому что без шляпы мне стало бы жарче, а жарче было уже некуда.
Я ехала в электричке. Впервые в жизни. Алиса Ермолова, дочь строительного магната, девушка, которая вчера стояла в золотом платье на аукционе и била людей по лицу, тряслась в пригородном поезде рядом с мужчиной, который жестоко отнял у нее фен. Рядом с мужчиной, ради которого она утром собрала сумку за двадцать минут и побежала на вокзал, даже не позавтракав.
Сегодня мне исполнялось двадцать лет, и я понятия не имела, куда еду. Но ехать я хотела именно сюда.
Глава 2
На третьей остановке в вагон набилось столько людей, что я перестала видеть окно.
Мы уступили места каким-то детишкам, а сами оказались в центре этого живого водоворота. Дачники с ведрами и лопатами лезли в двери, как десант на пляж, и оттесняли всех к дальней стенке. Бабка с тележкой на колесиках проехала мне по ноге, извинилась и проехала по второй. Мужик с удочками в чехле развернулся и чуть не выбил мне глаз. Чей-то рюкзак уперся мне в лопатку. Я подалась вперед и оказалась прижатой к Артему так плотно, что чувствовала его ребра через футболку.
— Извини, — буркнула я, пытаясь отодвинуться.
Отодвигаться было некуда, потому что сзади упирались удочки, справа стояла тележка, а слева была стена вагона. И, если честно, отодвигаться мне не очень-то хотелось, но это я держала при себе.
— Стой спокойно, — попросил Артем. Его подбородок оказался у моего виска, и я чувствовала его дыхание на своем ухе. — Через две остановки народ схлынет.
— А до тех пор я останусь впечатанная в тебя и сделаю вид, что это нормально?
— А что тут ненормального? Это общественный транспорт, люди прижимаются друг к другу каждый день.
— Люди — да. Я — первый раз в жизни.
Его рука нашла мою поясницу и легла туда, удерживая от качки. Теплая тяжелая ладонь поверх тонкой ткани платья. Профессиональный жест, чтобы удержать от падения, ничего личного, если бы не то, как его большой палец чуть двинулся по моей спине. Может, случайно. Может, нет. С Артемом никогда не угадаешь.
Электричка дернулась на стыке рельсов, и меня бросило еще ближе. Моя щека оказалась у его ключицы. Я почувствовала знакомый запах, и внутри у меня сжалось от того, как хорошо мне было в этом аду.
Еще недавно я бы прижалась нарочно. Посмотрела бы снизу вверх, облизнула губы и подождала, пока у него окаменеет челюсть. Я умела его доставать, разводя на поцелуи. Сейчас я просто стояла, уткнувшись в его грудь, и никуда не торопилась. Это было хуже любой провокации, потому что означало, что мне тут нравится по-настоящему.
Вчера вечером мы стояли в моей комнате и целовались. Его руки лежали на моей талии, а мои пальцы на его затылке. Я целовала его так жадно и нагло, будто мне за это платили, а он отвечал так, будто имел на это полное право, и от этого сочетания у меня подкашивались колени. Потом пришло сообщение, и лицо Артема изменилось за долю секунды. Он сказал, что ему нужно уехать, и вышел из комнаты, направляясь к себе, а я стояла у своей двери с мокрыми губами и не понимала, что происходит.
Было обидно. Зло, несправедливо обидно, потому что я только-только его получила, а он…
Рано утром он коротко объяснил, что писала ему сестра Настя. Мать пропала со связи, и нужно срочно ее проверить. Обида сдулась, как проколотый шарик. Его мать пропала, а я злилась из-за прерванной ночи, которая могла и не случиться. Молодец, Ермолова, приоритеты расставлены блестяще. Артем забирал что-то из своей старой квартиры, а я в тот момент твердо решила, что поеду с ним. Папа отпустил так легко, будто этого ждал.
Все остальное я додумывала сама, пока бросала вещи в сумку и бежала по перрону.
Мать Артема проходила курс реабилитации в санатории под Серпуховом. Артем упоминал ее диагноз, но я не запомнила, а теперь вдруг стало стыдно. Впрочем, он и не
