вот у меня.
Артем посмотрел на меня, и по одному только взгляду я поняла, как он соскучился по семье. В этот взгляд уместился весь разговор, а также заявление, что я влипла. Потому что он всерьез решил остаться тут на недельку и, зная, что одна я отсюда не выберусь, отомстить мне за поездку на курорт. Мы оба понимали, что его мать придумала столь глупую причину, чтобы только задержать его. Ей не хватало сына, разве я могла винить ее? Напротив, стыдно стало мне, ведь он теперь работал и жил у нас. Артем решил подыграть ей, мне оставалось сделать так же. В конце концов, я никуда и не тороплюсь.
Отпила чай, поставила чашку с розочками на блюдце и посмотрела на двор, на грядки и на покосившийся скворечник.
Артем наклонился ко мне и тихо сказал:
— Сорняк тебе в самом деле идет, я не шутил.
Я потрогала цветок за ухом. Он все еще держался.
Ну что ж. Значит, мы и это как-нибудь переживем.
Глава 4
Зинаида Павловна выделила нам две комнаты. Вернее, полторы. Артему досталась кладовка с раскладным диванчиком и окном размером с форточку, а мне комнатка побольше, с железной кроватью, ковриком на полу и иконой в углу, которая смотрела на меня с неодобрением.
Стены между комнатами были фанерные. Когда Артем в соседней комнате кашлянул, я услышала так четко, будто он стоял у меня за плечом.
— Тебе слышно? — спросила я через стену.
— Все, — ответил он. — Каждый вздох.
— Прекрасно. Значит, ни минуты приватности.
— Ермолова, тут туалет на улице. Приватность закончилась на вокзале.
Каждый вздох... Он будет слышать, как я ворочаюсь, дышу, разговариваю во сне, а я очень даже разговаривала во сне, это папа подтвердит. В голове тут же возникла мысль использовать это. Вздохнуть погромче, стонать от жары и слушать, как он ворочается в ответ, представляя меня себе. Я улыбнулась.
Правда, тот самый туалет на улице несколько портил ситуацию. Я узнала о нем недавно, когда спросила у Зинаиды Павловны, где ванная, и та показала рукой на дощатую будку в углу двора, за которой росла сирень. Судя по виду, будка застала еще советскую власть.
Пришлось все же посетить это чудо инженерии. Когда я вернулась, Артем очень внимательно на меня посмотрел, но ничего не сказал. Умный человек, может ведь сдержаться, когда хочет.
К вечеру я приняла душ, который оказался лейкой на стене летней кабинки рядом с домом. Вода была ледяной, потому что бак не успел нагреться, и я визжала так, что с яблони снялась стая воробьев. Артем сидел на крыльце и делал вид, что не слышит.
Потом был ужин. Зинаида Павловна наготовила так, будто ждала полк. Картошка с грибами, соленые огурцы и домашний хлеб. Мать Артема, попросившая называть себя Лидией и отказавшаяся называть отчество под предлогом, что мы «не чужие люди», сидела во главе стола и осторожно расспрашивала меня, прощупывая, как сапер прощупывает поле. Где училась, кем работает папа, давно ли знакомы с Артемом. Сперва меня удивило, что Артем не рассказал обо мне, ведь я была его работой, он даже жил у нас, но потом вдруг почувствовала благодарность. Так действительно оказалось лучше, меня не судили по фамилии, которая им ничего не говорила.
Я отвечала вежливо, честно и с каждым ответом видела, как у нее в глазах появляются новые вопросы, которые она пока придерживала.
Артем ел картошку и молчал, словно стыдился, что привез девушку знакомиться с мамой, и теперь жалеет обо всем. Мне хотелось пнуть его под столом, но стол был узкий и я бы попала в Лидию.
После ужина мы вышли на крыльцо. Вечер был теплым и тихим, пах скошенной травой и дымом от чьего-то костра. Небо темнело, звезды проступали одна за другой, здесь их было намного больше, чем я видела за всю жизнь.
— Твоя мама меня допрашивает, — пожаловалась я, прислонившись к плечу Артема.
— Она знакомится.
— Она так посмотрела на мои босоножки и шляпу, что явно решила, что я клоун, которого ты подобрал в цирке.
— Она посмотрела на тебя и решила, что ты красивая. Все остальное ты придумала.
— Это комплимент? — съязвила я. Мне сотни раз говорила, как я красива — с придыханием, с расчетом, с намеком. Артем же ляпнул это просто так, а у меня на ту секунду замерло дыхание.
— Это то, как тебя видят люди, — не поддался он.
— А какая я на самом деле?
— Невозможная, — ответил Артем и поцеловал меня в макушку.
От этого простого домашнего жеста у меня сжалось в груди. Вот же черт! Вчерашние горячие поцелуи на аукционе, а потом дома, не выходили из головы, упорно преследуя меня в воображении. Я сама не до конца понимала, что именно они изменили, ведь мы целовались и раньше.
Теперь они все больше вызывали это тихое и ноющее чувство в груди, от которого хотелось придвинуться ближе и никуда не уходить.
Мы посидели еще, глядя на звезды и слушая сверчков, пока Зинаида Павловна не высунулась из окна и не сказала, что комары сожрут, если не зайдем. И мы зашли. Артем ушел к себе в кладовку, я в свою комнату с иконой.
Кровать оказалась железной, с панцирной сеткой, которая проседала подо мной как гамак и скрипела при каждом движении. Подушка пахла лавандой и старым шкафом. Одеяло было ватным и тяжелым, но я не хотела спать без него, несмотря на жару.
Лежала и смотрела в потолок. Он был низкий, с трещиной, которая тянулась от угла к лампочке. Лампочку я выключила, и теперь в комнате стоял лунный полумрак. За окном стрекотали сверчки, где-то далеко лаяла собака.
Через фанерную стену я слышала, как Артем снимает ботинки, как скрипит его диванчик, как он переворачивается, пытаясь устроиться на чем-то, что явно было для него маловато. Я лежала и слушала. На одно мгновение мне даже стало стыдно, что я так упорно подслушиваю, а потом вдруг захотелось еще и подсмотреть.
Его дыхание стало ровнее.
Интересно, как он так быстро засыпает? Три минуты — и все, отключился, как по приказу. А я тут лежу с горящими щеками и не могу перестать думать о том, что между нами только фанера.
Я повернулась на бок. Кровать взвыла так, будто на ней умирало крупное животное.
— Алиса,
