и каземата, пытались избавиться от вражеских стрелков.
Драган ещё ощущал в себе остатки пропущенной через тело силы, и, прикрыв глаза, сконцентрировался, собирая её всю в один невидимый ком, а потом направляя этот ком в ближайшее парное окно. Стёкла в частых переплётах разлетелись на мириады крохотных осколков, а высокие деревянные рамы будто вмяла в комнату чудовищная сила, оставив только зияющие провалы. Владич коротко разбежался на неширокой стене, и прыгнул в оконный проём.
Опанки скользнули по стеклянному крошеву и деревянным щепкам, но господарь устоял на ногах и быстро огляделся: три письменных стола, шкафы с документами, но никаких людей. Впрочем, где-то в коридоре уже слышался быстрый топот, и едва парень успел отойти в сторону, давая место следующему бойцу, как дверь распахнулась, и на пороге возник человек в штатском, вооружённый двумя револьверами.
Австриец выстрелил одновременно с черногорцем. Одна пуля оцарапала Драгану левую щёку, вторая попала в только что запрыгнувшего в окно крепкого старика. Тот отшатнулся, выронил из рук винтовку и сполз по стене, зажимая рукой рану. Пуля самого Владича ударила противника в левое плечо, заставив на мгновение прекратить пальбу.
Парень тигром метнулся к австрийцу, мысленно впервые порадовавшись тому, насколько скользкой была его обувь: кожаная подошва опанок не хуже коньков пронесла их владельца по навощённому паркету, и Драган, уже падая, подсёк под ноги не ожидавшего такого манёвра австрийца. Чиновник взмахнул руками — правда, ему хватило сноровки не выпустить оружие — и повалился на спину, придавив своим весом ноги Владича. Дотянуться до живота из такой позиции было нереально, но сеньор Маджоре не раз напоминал, что пах — тоже очень болезненное место, а в бою не время думать о честных и нечестных приёмах.
Австриец взвизгнул, когда почувствовал вонзившуюся в тело холодную сталь, и разом забыл про свои револьверы. Прежде, чем чиновник успел что-либо сделать, а сам Владич — высвободиться из-под лежавшего поверх него врага, рядом с ними выросла фигура паренька примерно одного с господарем возраста. Юный черногорец вскинул трофейный карабин, грохнул выстрел и визг раненого тут же оборвался.
По комнате плыл кисловатый запах пороха. В помещение один за другим перебирались остальные бойцы отряда. Трое оставленных для прикрытия стрелков продолжали палить по окнам ратуши. Драган поднял один из брошенных австрийцем револьверов и молча протянул его своему помощнику. Паренёк улыбнулся, сунул оружие за кушак и исчез в коридоре. Владич, подобрав второй револьвер, напоследок обернулся: подстреленный старик у стены смотрел перед собой уже невидящими остекленевшими глазами.
— Вперёд, — снова повторил господарь, выходя в коридор.
Глава 11. Данило Радонич
Спустя примерно четверть часа бой был окончен. Последним оплотом внутри Ратуши стали покои коменданта: уцелевшие австрийцы забаррикадировались внутри, ведя огонь из всех окон по периметру здания. Черногорцы потеряли в этой перестрелке десять человек убитыми и ранеными, когда возле Драгана появился капитан Стоянович с перемазанным кровью и грязью лицом, в изодранной рубахе и уже без жилета.
— Господарь, дозволь выкурить их пушками?
— Они нам нужны живыми. По крайней мере, комендант, — хмуро отозвался парень.
Он стоял у подножия лестницы, ведущей на последний этаж здания, и напряжённо размышлял, потирая правой рукой ухо.
— Потеряем людей, господарь. И ждать некогда — в Цитадели уже зашевелились.
— Пусть те, кто присматривает за подъёмами, рассредоточатся по домам. Незачем болтаться на улицах и ждать, пока австрийцы подтащат свои мортиры.
— Они установят батарею у Нижнего каземата самое позднее через час, — проворчал Лазарь.
— Значит, через час мы уже должны закончить здесь. И передай всем, кто снаружи, чтобы не высовывались зазря!
Стоянович пожал плечами и ушёл, но вместо него рядом с Драганом остановился старец — белый, как гора Ловчен зимой. Он опёрся на древний мушкет, помнивший, наверное, ещё самого Наполеона, и с достоинством посмотрел глаза в глаза Владичу. Парень почувствовал неловкость.
— Ты чего-то хочешь, отец?
— Господарь, я не видел сам, но говорят, что ты владеешь даром крови?
Владич нехотя кивнул. Старик глубоко вздохнул, будто тщательно формулируя про себя следующий вопрос:
— Господарь, ты мог бы с его помощью одолеть тех, кто засел наверху?
— Для этого нужно много сил.
— Я понимаю. Но ты — мог бы?
Владич мельком взглянул на проколотую ножом ладонь, всю в побуревших пятнах запёкшейся крови — своей и австрийской.
— Не знаю, — признался он, сам удивляясь тому, что так откровенно говорит с этим незнакомцем. — И мне, — чуть тише добавил он, — претит резать пленных австрийцев, будто овец на закланье.
— А если жертва будет добровольной?
— Добровольную я принесу и сам… — начал было парень, но осёкся, и с изумлением посмотрел на старика. Тот степенно кивнул:
— Значит, добровольная жертва поможет?
— Я не приму такого дара, — быстро ответил Драган.
— Это не тебе решать, господарь, — мягко возразил повстанец. Потом пожевал губами и спокойно пояснил:
— Сегодня в Которе я, мой сын, два моих зятя и три внука. Один зять убит на бастионе Гурдича. Один внук погиб у Южной лестницы. Ещё одному пуля раздробила кость, и он лишится руки. Надеюсь, что только руки, а не жизни. Я потерял двоих, но ты сегодня потерял куда больше, — старец поднял раскрытую ладонь, не резко, но решительно пресекая возражения молодого господаря. — Они знали, на что шли — и я знаю. Где это будет, господарь?
Драган растерянно огляделся. Губы парня тронула горькая усмешка. Холл третьего этажа, откуда начинался подъём наверх, в покои коменданта, совсем не подходил на роль места для торжественной жертвы. На паркете тут и там темнели пятна крови. Одна оттоманка, поставленная вертикально в окне, была пробита пулями. Вторая частично загораживала проход на лестницу вниз. На ней валялся чёрный кивер австрийского пехотинца, пропоротый с одной стороны ударом то ли ножа, то ли штыка.
— Здесь, — кивнул Владич. В глазах его теперь было холодное спокойствие. Он приложил правую руку к сердцу и низко, в пояс, поклонился старику. — Как тебя зовут, отец?
— Данило Радонич.
Драган достал наваху, раскрыл её и, переложив в левую, уже израненную сегодня руку, занёс нож над правой ладонью.
На секунду мелькнула мысль: «Что, если не справлюсь?»
О жертве, которую ему сейчас предстояло принять и принести — о добровольно отдаваемой человеческой жизни — старый Вук Балач рассказывал с суровой торжественностью, как о самом могущественном и одновременно самом опасном проявлении дара и проклятия крови.
Взять жертву в бою, как это сегодня уже делал Владич, было куда проще, хотя и требовало известной осторожности. С кровью единовременно высвобождалась сила только что отнятой жизни и
