храма скамьи были сдвинуты к стенам, и вдоль прохода лежали тела, а под высокими древними сводами перекатывалось горестное эхо стенаний.
Владич почти сразу увидел Данило Радонича. Старик лежал под кафедрой, слева от него было тело мужчины лет сорока, с широкой сабельной раной через всю грудь. Справа — тела двух парней, лет пятнадцати-шестнадцати. Вокруг всех четверых стояли на коленях ещё двое мужчин, парень лет семнадцати, три женщины и пять девушек и девочек. Женщины плакали молча, мужчины лишь хмуро смотрели на погибших.
Драган прошёл от дверей до кафедры, вглядываясь в лица других убитых. Некоторых он узнавал — моряка с «Дельфина», нескольких добровольцев, помогавших ремонтировать церковь в Муо. Другие были ему незнакомы. Остановившись возле семейства Радоничей, парень подождал, пока его заметят. Медленно, одно за другим, повернулись к нему горестные лица.
— Вы должны знать. Это я убил Данило, — проговорил парень, глядя на двух мужчин, которые при этих словах вскочили на ноги. — Он предложил свою жизнь, и я принял его дар. — Мужчины замерли, растерянно переглядываясь. Потом один из них, с виду чуть постарше и массивнее, провёл рукой по лицу, будто силясь смахнуть накопившуюся усталость.
Владич ждал. Мужчина стиснул зубы, зажмурился и затряс головой, как пёс, выбирающийся из воды после купания. Затем снова открыл глаза и посмотрел на парня:
— Это была его воля, господарь. И благодаря его жертве и твоему дару мы сегодня победили.
— Мы ещё не победили, — возразил Драган. — Но если мы победим — то это будет только благодаря всем, кто сейчас лежит здесь, — он обвёл рукой пространство собора, и прямо-таки кожей ощутил, как на сказанные слова к нему поворачиваются заплаканные, искажённые горем лица.
— Все, кто лежат здесь, — голос господаря зазвучал громче, — принесли свою жертву. И пусть то, что я скажу сейчас, не умалит её, — голос Драгана уже гремел под сводами, где утихли последние отзвуки рыданий. Слова, как недавно пули, отскакивали от холодного камня, рвались наружу сквозь распахнутые настежь двери. Парень чувствовал на себе тяжёлые взгляды собравшихся. Мужчины слушали в насторожённом молчании. Женщины продолжали беззвучно всхлипывать, глядя на человека, который, пусть и косвенно, был виновником их горя.
— Мы ещё не победили, но мы сделали шаг к нашей победе. И плата за этот шаг была бы куда выше, если бы не жертва Данило Радонича. Пусть люди помнят и пусть передадут потомкам, — он посмотрел на говорившего с ним мужчину. — Ты сын Данило?
— Да, господарь.
— Как тебя зовут?
— Петар.
— Я прошу тебя, Петар Радонич, принять как благодарность за заслуги отца и в память о нём титул стража бастиона Гурдича. И пусть этот бастион под охраной твоего рода никогда не падёт перед врагами.
Ошарашенный крестьянин изумлённо смотрел на парня. А тот, слегка склонив голову, развернулся и зашагал назад, к выходу из собора. В дверях, среди толпы вооружённых повстанцев, раненых, женщин и невесть как затесавшихся сюда детей, стояли Милан и Эва, не меньше Петара удивлённые решением господаря. Драган, поравнявшись с ними, посмотрел на пастуха:
— Найди тех, кто решил мстить женщинам и детям. Немедленно.
Глава 12. Тонкости дипломатии
Эва позаботилась о том, чтобы кабинет коменданта остался не тронутым. У дверей караулили четверо бойцов из её отряда, и когда Драган вошёл внутрь, госпожа Милошевич незамедлительно последовала за ним, плотно прикрыв за собой дверь.
— Ты не имел права принимать такое решение, — негромко сказала она, наблюдая, как Владич роется в разбросанных на столе бумагах. Время от времени он на несколько секунд задерживался с каким-нибудь листком в руках, чтобы пробежать глазами написанное.
— Ты не имел права присваивать титул Радоничу, — чуть громче и твёрже повторила Эва, не дождавшись ответа. Парень хмуро взглянул на неё, потом пожал плечами:
— В самом деле?
— Не забывайтесь, господарь Владич, — глаза девушки зло прищурились. — Вы — страж Морских ворот по праву наследования, равный среди равных. Назвать кого-то стражем может только…
Она запнулась. Драган, отложив очередной лист, оперся ладонями о стол.
— Владыка? Князь? — спокойно подсказал он. — Но Черногория уже больше полувека не владеет Бокой Которской. Цетинье официально отказалось от своих завоеваний и добровольно уступило земли Котора австрийцам. Так с чего бы вдруг теперь черногорский князь имел какое-то право голоса?
— Тогда решать должен совет. Все стражи.
— Гурдичей не осталось, — тем же ровным тоном заметил Драган. — Последний из рода погиб в бою с французами. Значит, нет ни стража бастиона, ни стража ворот.
— И вы, господарь Владич, — Эва голосом выделила это «вы», — посчитали себя вправе раздавать титулы, как того пожелаете?
— Помнится, вы, госпожа, согласились выступить на нашей стороне при условии, что вам вернут достояние отца. То есть тогда в Муо вы, видимо, тоже посчитали меня вправе принимать такие решения?
Девушка покраснела:
— Я лишь рассчитывала на поддержку, когда настанет время решений.
— В самом деле? — парень снова занялся бумагами. — А что значит только один голос равного среди равных? Кстати, Уроши ведь стражи Речных ворот. Наверное, стоит и их позвать на собрание?
Эва стиснула зубы, но промолчала. Потом с презрительными нотками в голосе поинтересовалась:
— Что вы надеетесь отыскать в этих бумагах? Вряд ли они на сербском.
— Я свободно владею немецким, итальянским и французским, — не поднимая головы, отозвался Драган. — Понимаю и немного могу говорить по-русски, меня учил один… Впрочем, не важно, — Владич приподнял один из листков, бегло прочёл написанное, потом вчитался внимательнее и на губах заиграла усмешка. — Вот то, что я искал.
— В самом деле? — госпожа Милошевич довольно точно скопировала его собственную интонацию, но парень не обратил на это внимания. Эва постояла на месте ещё секунду-другую, однако любопытство оказалось сильнее, и она подошла к столу.
— Что там?
— Список снабжения. Теперь всего-то и нужно, что разговорить какого-нибудь пленного, пусть бы даже и рядового.
— Зачем?
— Хочу узнать, каким пайком обеспечивает император своих солдат в Которе, — Владич поднял на девушку глаза, и внезапно взгляд его посуровел. Эва растерянно смотрела в ответ, и молодой господарь с долей удовлетворения наблюдал, как чуть шире распахиваются длинные ресницы. Как в медовой глубине зарождается неуютное ощущение — первый предвестник страха.
— Никогда, госпожа Милошевич, не указывай мне, что я вправе или не вправе делать, — медленно отчеканил Драган. — Мои люди отдают свои жизни, и я буду награждать их так, как сочту нужным. И тем, что могу им дать. Не пообещать, слышишь? А дать. И удержать.
Девушка несколько раз моргнула. Теперь в медовых радужках действительно разливался страх. Она и сама это ощущала, и, похоже, злилась
