не упокоенной ещё души. Вполне может статься — жаждущей мести за своё убийство. Можно было взять жертву у живого человека, против его воли. Это означало бы мощный и одновременно непредсказуемый результат, с плохо поддающимся контролю выбросом силы. Мало кто из благородных прибегал к такому — не желали рисковать. Многие не применяли даже и посмертную жертву, предпочитая умерщвлять животных: результаты скромнее, но и опасности никакой.
Взять же силу добровольной человеческой жертвы означало прикоснуться к источнику, который — тут Драган сглотнул, а наваха в его руке чуть дрогнула, — вполне мог на месте убить самого господаря. Парень ещё раз взглянул наверх: пальба поутихла, теперь лишь время от времени слышались одиночные выстрелы, на которые отвечали такими же отдельными выстрелами засевшие вокруг здания черногорцы.
Владич представил, как в эту минуту по каменным ступеням из Цитадели спускаются ослики с навьюченными на них деталями разобранных мортир. Как батарею ставят у Нижнего каземата, и на головы горожан обрушивается смертоносный дождь зажигательных бомб и шрапнели.
Представил — и с силой полоснул себя по ладони. А когда на покрытой грязью и пороховой гарью коже разлилась алая полоса — шагнул вперёд, и быстрым движением перерезал горло Данило Радоничу. Старик не отшатнулся, не попытался закрыться или зажать рану. Лишь глаза его раскрылись чуть шире; удивительно прозрачные, бледно-синие, будто выгоревшие за годы под солнцем Боки Которской.
Драган положил разрезанную ладонь на горло старца — и мир исчез во вспышке слепящего света.
* * *
Болело всё тело, а ещё ныли и страшно чесались руки. Он непроизвольно попытался почесать их, и обнаружил, что ладони туго перетянуты полосками ткани.
— Не вздумай! — предупредил знакомый голос. Слева зашевелились. Драган заморгал, но окружающая темнота не желала отступать. Снова зашуршало, потом с узнаваемым скрежетом черкнул о кресало кремень, и кто-то принялся осторожно раздувать подхваченную на трут искру. Вскоре крохотный огонёк масляной лампы чуть отогнал мрак вокруг, и Эва Урош, склонившись над парнем, заглянула ему в глаза.
— Как ты себя чувствуешь, господарь Владич?
— Никак, — признался тот, моргая уже медленнее, и стараясь сфокусироваться на лице девушки. Почему-то осмыслить его целиком было страшно трудно, и Драган оказался в состоянии лишь выделять для себя разрозненные детали. Над левой бровью у Эвы темнел глубокий порез, на подбородке справа — ссадина, уже припухшая синеватой шишкой. Вместо прежнего белого одеяния она теперь была в чёрном, расшитом серебром — правда, правый рукав рубашки почти оторвался по плечевому шву, и держался практически на честном слове.
— Уже ночь? — поинтересовался Владич, одновременно прислушиваясь к своему телу, и пытаясь понять, чувствует ли он в полной мере руки и ноги. Почему-то не было уверенности, что конечности всё ещё подчиняются приказам мозга.
— Вообще-то ещё день, но ты так орал от любого света, что пришлось хорошенько затемнить комнату и не зажигать светильников.
— Сколько я пролежал тут?
— Часов шесть. Уже перевалило за полдень, и австрийцы попробовали обстреливать наши заставы у лестниц. Но я отправила к ним посланца — предупредить, что если не прекратят, мы перебьём всех пленных. Они успокоились, теперь выжидают.
— То есть комендант?..
— У нас, вместе со всей свитой. Исключая только двух-трёх человек, которые не выдержали вашей последней атаки и выпрыгнули в окна. Плохая для них идея, — равнодушно закончила девушка.
— Я не помню, что именно было, — чуть нахмурился Драган, медленно приподнимаясь на локтях и спуская ноги с оттоманки на пол.
— Сожалею, но тут я ничем не смогу помочь. Да и наши пленные тоже. Все, кто был в Ратуше, ещё не пришли в себя.
— Но они живы? — забеспокоился парень, который теперь, сидя на краю ложа, чуть покачивался, будто с похмелья.
— Живы, и будут жить. У некоторых в ушах кровь. Видимо, ваше нападение было звуковым — как минимум. Может быть, не только звуковым, — в глазах дочери капитана Милошевича мелькнул странный огонёк, но Драган подумал, что это, должно быть, просто отражение масляного светильника.
— Кого-нибудь из наших зацепило? –
— Никого, — девушка машинально потрогала подбитую скулу, поморщилась.
— Где Лазарь Стоянович?
— У Северной лестницы.
— Потому что оттуда ближе всего до Нижнего бастиона?
— Именно так, — она слегка улыбнулась. — Ждёт приказа. Если переговоры сорвутся — поведёт в атаку своих людей. С ним все, кто были при вас в Муо, и кто ходит на его «Дельфине».
— А Радоничи?
— Кто?
— Радоничи. Сын, зятья, внуки Данило Радонича.
Эва растерянно пожала плечами:
— Я их не знаю.
— Старик, который был со мной у лестницы.
— Ах, этот… Его тело унесли двое мужчин. Всех убитых мы пока что сложили в соборе Святого Трифона. Всех наших убитых, — добавила она.
— А австрийцев?
— На площади перед собором.
— Милан жив? — парень попробовал встать, но почувствовал, что ослабевшие ноги отказываются слушаться.
— Твой верный страж? Жив, караулит у двери.
— Милан! — позвал Владич. Скрипнула дверь, залив комнату ослепительным после темноты солнечным светом, который тут же перекрыла высокая фигура пастуха. — Помоги подняться, — Драган протянул руку и, поддерживаемый верным телохранителем, встал.
Эва хмыкнула:
— Не очень-то воинственный у тебя сейчас вид, господарь.
— Ничего. Это к делу не относится.
— Относится. Если ты намерен прямо сейчас начать переговоры с майором Мозером.
— Я намерен сначала побывать в соборе.
Опираясь на руку пастуха, Драган медленно прошаркал к двери. Тихие шаги позади сказали ему, что девушка идёт следом.
— Милан, ты знал Данило Радонича?
— Д-да, г-господарь.
— Он в соборе?
— Д-да.
— А его родные? Здесь сегодня сражались его сын, зятья, внуки.
— Они с-с ним, г-господарь.
Парень зажмурился и постоял немного, то и дело чуть приоткрывая глаза, чтобы побыстрее привыкнуть к свету. Казалось, солнечные лучи начинают вливать в тело покинувшие его силы. Ноги и руки слушались всё лучше, и к тому моменту, когда они преодолели последнюю лестницу, Драган уже мог идти без помощи Милана. Правда, шагал он всё ещё небыстро, слегка вразвалку, как моряки, когда они сходят на берег после долгого плавания. Двое черногорцев, стоявшие на часах у входа в Ратушу, подтянулись и проводили господаря любопытными взглядами.
Перед собором на площади в самом деле лежали в три ряда трупы убитых австрийцев. Владич поморщился, увидев среди истерзанных мундиров и штатских сюртуков несколько женских платьев и детских костюмчиков.
— Кто это сделал? — спросил он вполголоса у пастуха, кивком головы указав на них. На скулах парня заиграли желваки.
— Не зн-наю, г-господарь.
— Узнай.
Они шли через площадь: Милан за левым плечом Драгана, Эва Милошевич за правым. У распахнутых настежь дверей собора толпились люди, на паперти сидели несколько раненых, которых перевязывали женщины. Внутри
