в себе вес — физический, осязаемый, давящий на барабанные перепонки, заставляющий тело слушаться раньше, чем мозг успевал обработать приказ. Стихия звука всегда просыпалась в бою, когда он вел людей в атаку. Братья Валлер рванули вправо ещё до того, как осознали, что получили команду. Ноги понесли их сами: приказ Кайзера — непреложный закон.
Проезд превратился в огневой коридор. Пули высекали крошку из кирпичных стен, рикошеты визжали, как бешеные осы. Лидия стреляла короткими — два выстрела, перекат, два выстрела, смена позиции. Так учил Герман. Не задерживайся. Стреляй и двигайся. Мёртвые — это те, кто думает, что укрытие вечно.
Наёмники Синдиката работали чисто. Хорошие профи. Они вели перекрёстный огонь на подавление, используя фланговый обход. Всё чётко, как по учебнику. И это было их проблемой. Они действовали по стандарту, а Кайзер ненавидел стандарты. Ненавидел и умел ломать.
Герман выбросил ладонь вперёд. Воздух перед ним раскалился и вспыхнул — полупрозрачная стена из текучего жара, как горизонт над раскалённым асфальтом в августе. Два автоматных ствола с крыши работали по нему прицельно, но пули вязли в огненном мареве, теряя скорость, деформируясь и падая на асфальт оплавленными каплями свинца.
Хромой Генц вскинулся из-за укрытия, дал длинную очередь по правому флангу и тут же рухнул назад. Его куртка на плече расцвела тёмным пятном, но старый пёс только оскалился и перехватил автомат левой.
Братья Валлер добрались до контейнеров. Короткий грохот, крик, мат на незнакомом диалекте. Старший Валлер вытащил из-за контейнера тело в чёрной тактической разгрузке и отбросил, как мешок. Потом вскинул ствол и дострелил второго, который пытался отползти.
Два есть.
Лидия поймала в прицел силуэт на крыше, задержала дыхание. Выстрел. Тело дёрнулось, ствол мотнулся вверх, длинная очередь ушла в ночное небо. Наёмник завалился за парапет и больше не поднялся.
Три, осталось семь.
Но Синдикат не зря стоил таких денег. Они перестроились в считанные секунды. Огонь уплотнился. Молодой Кирш, который прикрывал тыл, коротко охнул и ткнулся лицом в асфальт. Лидия видела, как из-под его тела расползается чёрная лужа, блестящая в свете фонаря. Миха, снайпер, матерился в полный голос и бинтовал ногу обрывком рукава, прижавшись к стене.
Семеро наёмников. Двое раненых бойцов и труп Кирша. Расклад дерьмовый.
— Герман, их слишком…
Она не договорила. Удар пришёл откуда-то сбоку — не пуля, а целый сгусток раскалённого воздуха плюс ударная волна от чужой техники. Одарённый. Среди наёмников был одарённый. Лидия отлетела к стене, ударилась спиной о кирпич, и в ту же секунду — точно в незащищённый промежуток между перекатом и укрытием — грудь пробило чем-то горячим и тупым.
Вот теперь пуля.
Она поняла это не сразу. Сначала был толчок, потом жар, потом странное ощущение, будто кто-то налил ей в грудную клетку кипяток. Ноги подогнулись. Асфальт ударил в колени, потом в ладони, потом в щёку.
Небо качнулось. Фонарный столб, кирпичная стена, ночное небо с бурыми облаками.
На губах была кровь, такая тёплая и густая. Вкусная…
«Ну и дерьмо», — подумала Лидия Вейн с тем спокойным раздражением, с которым думаешь о забытом зонте под дождём. Шок пока не давал боли. Потом будет хуже. Если будет потом.
Она перевернулась на бок, давясь кашлем. Кровь потекла по подбородку. Правое лёгкое. Может быть, чуть ниже. Она видела достаточно огнестрелов, чтобы знать — с таким ранением живут, если помощь приходит в течение десяти минут. Ровно столько, сколько у неё не было.
Автоматные очереди стучали где-то рядом, но звуки уже начали расплываться, будто кто-то опускал голову Лидии под воду. Медленно, неотвратимо.
И тогда она увидела Германа.
Он стоял в пяти шагах от неё, и его лицо… За пять лет Лидия видела его злым, раздражённым, холодным, расчётливым, иногда даже весёлым, хотя веселье у Германа Айронфеста всегда имело привкус битого стекла. Но она ни разу в жизни не видела его таким.
Кайзер смотрел на неё, на кровь, расползающуюся по асфальту, и его лицо превращалось в маску. Не злости. Не ярости. Чего-то более древнего. Того, что жило в людях до того, как они научились разговаривать.
Челюсть. Скулы. Глаза, в которых зрачки сожрали радужку, оставив два чёрных провала с оранжевым огнём на донышке. Руки, бросившие пистолет, который звякнул об асфальт. Оружие ему больше не требовалось.
Он встал в полный рост. Посреди огневого коридора, под перекрёстным огнём семи стволов.
— Герман, нет… — прохрипела Лидия, но слова утонули в крови.
Синдикат сосредоточил на нём всё. Лидия видела вспышки со всех сторон — крыша, правый фланг, тыл, который сместился к флангам. Рой свинца, который должен был разорвать одного человека на куски. Ублюдки отрабатывали задачу.
Два щита поднялись одновременно.
Первый — из чистого звука. Воздух вокруг Кайзера загустел и завибрировал с частотой, от которой у Лидии заныли зубы даже сквозь болевой шок. Низкий гул, на пороге слышимости, скорее давление, чем звук. Пули замедлялись, входя в эту зону, отклонялись, как мухи в патоке. Не останавливались полностью — проходили, но теряли убойную силу, скорость, точность.
Следом пришёл огонь. Внутри звуковой сферы вспыхнул кокон пламени — плотного, белого, ровного, как стенка доменной печи. То, что прорывалось сквозь звук, тут же сгорало в нём. Свинец испарялся, даже не коснувшись кожи. Двойная стихия, работающая в унисон, как два слоя брони — одна гасит импульс, другая пожирает то, что осталось.
Кайзер вдохнул.
Лидия видела, как расширилась его грудная клетка. Как жилы на шее вздулись канатами. Как воздух вокруг него начал стягиваться, словно вселенная втягивала всё в одну точку — в его лёгкие, в его глотку, в его ядро, которое полыхало где-то за рёбрами таким жаром, что она чувствовала его на расстоянии, сквозь собственную кровь и асфальт.
А потом он открыл рот.
Это не был крик. Это не был рёв. Не было в человеческом языке слова для того, что вырвалось из глотки Германа Айронфеста.
Звук, расплавленный огнём. Огонь, сформированный звуком в идеальный конус. Плазма, которой не существует в природе, — только в жерле солнца и в точке, где две стихии B-рангового одарённого встречаются в едином выдохе.
«Рёв Императора». Она видела его дважды за пять лет и оба раза после этого приходилось менять локацию, потому что от прежней ничего не оставалось.
Конус ударил по проезду, как язык дракона. Белый в центре, оранжевый по краям, с синеватой каймой там, где температура обращала воздух в ничто. Он прошёл по всей длине огневого коридора — пятьдесят метров за неполную секунду, расширяясь веером от горла
