короче! — психую.
Не поеду я ни на какой "кордон". Как-то же пережили Макс и Платоха этот пресс! Я просто приеду добровольно и дам показания. С хера ли вот это все?! Я сам — пострадавшая сторона. Не хочу я как мальчишка прятаться. Вывезу.
А мент... Мент идет нахрен. Еще от участковых я не бегал.
Втыкаю топор в пень.
Ищу на автомате телефон Аглаи, чтобы позвонить маме, что я возвращаюсь, но... я же его утопил вчера. Да и связи здесь нет.
— Черт.
Но где Аглая-то я знаю. Чего я тут торчу? Совсем меня заморочили. Как ребёнком управляют.
Подхожу к единственному старинному зеркалу с потертым серебром сзади. Дед утверждает, что это именно серебро.
Привожу себя в порядок, расчесывая чуть отросшие волосы мокрыми пальцами.
Наши девочки бы с ума сошли — жить без зеркала. Этот кусочек отражения их бы ни за что не удовлетворил. Я вижу себя только по плечи. А Аглая к нему иногда вовсе не подходит. И не знает какая красивая...
Я представляю, как изойдутся ядом девки, когда я введу ее в наш круг общения. Пиздец, как ей достанется... Но я не позволю, конечно.
Языки, этикет, стилист, психоаналитик... Это все — минимальный обязательный набор нашего круга. А мне, честно говоря, не хочется ее облагораживать. Мне нравится она такой, как есть. Но это нужно ей, а не мне.
Накидываю на дверь навесной замок. Здесь не запирают. А это просто показывает, что хозяев нет дома. А так — окна нараспашку.
— Здравствуй, сын.
— Мама?!
Мама стоит за частоколом с Соломоном. Как мы стояли, когда приехали.
— Как ты здесь?
— Я... - нервно провожу пятерней по волосам. — Отлично. А ты... чего приехала?
— В смысле? За тобой.
Очень сдержанно улыбнувшись, заходит во двор. Я бы даже сказал, вымучив из себя улыбку.
— А где Агуша? Дед?
— А-а-ам...
Как бы тебе объяснить, что дед Аглаю от меня увёл и не получить материнское проклятие на мою влюбленную тупую голову?
— По делам ушли.
— Светлана Александровна, я пойду к машине, — машет в сторону реки Соломон. — Надо подшаманить. Залило немного.
— Конечно. Мы придём скоро.
Забирает из его рук небольшую сумку.
— В смысле — скоро? А Аглаю дождаться? — хмурюсь я.
Мама отдает мне сумку. Грустно взъерошивает мне волосы.
— Переоденься. Совсем одичал здесь...
Не нравятся мне ее интонации. Вообще не понимаю, как мне с ней сейчас об Аглае говорить.
Возвращаемся в дом.
Захожу за ширму, переодеваюсь.
Вещи тонко пахнут знакомым кондиционером. И этот запах переворачивает вдруг внутри меня всё, мгновенно объясняя, что сейчас случится внезапное расставание с этим миром.
Мне становится не по себе. В груди щемит.
— Мама, мы же Аглаю дождёмся?
— Подождём... - вздыхает.
— А что-то случилось? — недовольно ворчу я. — Ты со мной так говоришь, будто я в чем-то виноват.
— Много чего случилось.
— Например? — настороженно уточняю я.
— Например, дед Одинцов в больнице.
— Что?! — вылетаю я, застегивая на ходу ширинку.
Фигура деда для меня мощна и незыблема.
— Что с дедом?
Обобщающе в воздухе перебирает пальцами.
— Сердце.
— Он в порядке?
— Ян...
— Он в себе? Врачи что говорят?
— В себе. Врачи — лечат. Он хочет тебя видеть. С генералом мы договорились о твоем добровольном сотрудничестве с органами. Можно возвращаться.
— Ясно...
Отодвинув штору, мама смотрит на наши кровати.
— Не обижал Аглаю? — строго.
— Я кстати об Аглае хотел... - гаснет мой голос вместе с тем, как темнеет лицо мамы.
— Что именно хотел?
Выдерживаю паузу, собираясь духом.
— Аглая с нами едет, — подрагивает мой голос. — Я ей... обещал.
Мама внимательно вглядывается мне в глаза.
— Ты же не трогал мою крестницу, правда? — прижимает ладонь к груди.
С надеждой смотрит мне в глаза.
Ну пиздец, поехали!
Чувствую, как кровь бросается в лицо.
— Мам...
— Нет! — заводится она. — Просто скажи — нет, а потом все остальное!
— Я... ничего такого... - отрицательно качаю головой.
— Какого — такого? — злится. — Ты что не можешь мне сказать — я не прикасался?!
Я ненавижу врать! Это просто уебищно роняет моё достоинство!
Но я и сказать не могу. Просто потому что, возможно, Аглая не захочет, чтобы мама знала.
Сглотнув, мама отворачивается.
Я слышу, как она дышит.
— Мам... мне нравится Аглая. Очень.
Стараюсь мягко сдаться я.
— Аглая тебе нравится?! Может кто-то еще?!
— Н-н-нет, — цежу я.
— А Алёна?! Уже не нравится?? — жестко.
— Какая еще Алёна?!
— Тимофеенко.
— Я не знаю такую.
— А она тебя знает. Она от тебя беременна.
— Чо?! — выплевываю зло. — Какая нахер, Алёна?! Ааа... Алёна.
Была Алёна.
Мама в ярости разворачивается.
— Я тебя попросила! — начинает кричать на меня. — Как мама попросила! По-человечески! Не трогать всего лишь одну единственную девочку на свете! Ты что не можешь ширинку закрытой две недели удержать?! — обиженно вздрагивает ее лицо.
— Да при чем тут это-то?!
— Тогда скажи, что не трогал!
Ммм... заставляю себя соврать сейчас. Но что-то не выходит. И я, стиснув челюсти, молчу.
— Возможно, от тебя девочка беременна. О чем ты думаешь?!
— Ну, прикинь, мам, такое бывает! — взрываюсь я. — Я никого не насиловал. Я — предохранялся! Но все равно, мля, иногда бывает! И что ты теперь предлагаешь?! Жениться??
— А ты?! Что ты предлагаешь?
— Я, мам, хороших девочек не трахаю. Извини за грубость! Поэтому, если она и беременна, то пусть идет на аборт. А я заплачу, сколько ей надо.
— Боже мой... - закрывает глаза ладонью. — В ней мой внук! Я должна отправить ее на аборт?!
— Немного здравого смысла, мама, пожалуйста. Я не собираюсь жениться на каждой, кто исхитрится от меня залететь. Не хочет аборт, значит, у меня будет ребёнок. Но не жена! Всё!
— Ты говоришь, как подонок.
— А я такой и есть, ясно?!
— Иди в машину к Соломону, — цедит зло.
— Я хочу дождаться Аглаю!
— Нет. Это я хочу дождаться Аглаю! Уходи!
— Нет. Ты не будешь с ней говорить без меня!
— Помолвка с Сашей разрывается? — прищуривается яростно.
— Нет! — рявкаю я. — Пока — нет.
Вот чо она?! Как я могу разорвать, когда дед в таком состоянии?!
— Тогда... вон отсюда! — дрожит и просаживается ее голос.
Ух!
Меня сносит от ее эмоций.
— Хорошо.
Мама выходит.
Я сам найду Аглаю. А если не найду. Потом приеду за ней.
Обшариваю раздраженно все в поисках ручки и листа. Но Аглая унесла свои тетрадки.
Достаю из печи еще горячий уголь. И, обжигая пальцы, размашисто пишу на белоснежной печи на английском, чтобы прочитала только она: "Я люблю тебя! Никого не слушай. Я приеду и заберу тебя. Ян."
Выхожу
