суп, земляника, перепела, удивительная спаржа, мороженое, изысканнейшие вина и шампанское рекой. Сказано было мне (с вставанием с мест) 6 речей, иные очень длинные. Говорили Юрьев, оба Аксаковы, 3 профессора, Николай Рубинштейн. За обедом получены были две приветственные телеграмы, одна от одного самого уважаемого профессора, выехавшего внезапно из Москвы. Говорилось о моем «великом» значении как художника «всемирно отзывчивого» как публициста и русского человека. Затем бесконечное число тостов, причем все вставали и подходили со мной чокаться. Дальнейшие подробности при свидании. Все были в восторженном состоянии. Я отвечал всем весьма удавшеюся речью, произведшею большой эфект, причем свел речь на Пушкина. Произвело сильное впечатление.
Теперь одно пренесносное и затруднительнейшее дело: депутация от Любителей Р. Словесности была сегодня у кн. Долгорукого и он объявил, что открытие памятника последует между 1-м и 5-м числом Июня. Точного однако числа не обозначил. И вот все они в восторге, Литераторы дескать и некоторые депутации не разъедутся и хоть не будет музыки и театральных представлений, то все же будут заседания Словесности, речи и обеды. Когда же я объявил, что уезжаю 27-го, то поднялся решительный гам: «не пустим»! Поливанов (состоящий в Комиссии по открытию памятника), Юрьев и Аксаков объявили вслух, что вся Москва берет билеты на заседания и все берущие билеты (на заседания Люб. Р. Словесности) берут спрашивая (и посылая по нескольку раз справляться): будет ли читать Достоевский? И так как они не могли всем ответить в каком именно заседании буду я говорить, в первом или во 2-м, — то все стали брать на оба заседания. «Вся Москва будет в огорчении и негодовании на нас, если вы уедете», говорили они мне все. Я отговаривался, что мне надо писать Карамазовых; они серьезно стали кричать о депутации к Каткову просить отложить мне срок. Я стал говорить, что ты и дети будут беспокоиться, если я так надолго останусь, и вот (совсем не в шутку) не только предложили послать к тебе телеграму, но даже депутацию в Старую Руссу к тебе, просить тебя, чтоб я остался. Я отвечал что завтра т.-е. в понедельник 26-го решу.
Сижу теперь в страшном затруднении и беспокойстве: с одной стороны упрочение влияния моего не в одном Петербурге, а и в Москве, что много значит с другой — разлука с вами, затруднения по Карамазовым, расходы и проч. Наконец хоть «Слово» мое о Пушкине теперь уже непременно будет напечатано, но где, — ведь я почти что в субботу обещал ее Каткову. А стало-быть Любители и Юрьев будут в горе. А отдать им рассердится Катков. Думаю, пока непременно уехать, если не 27-го то 28-го или 29-го, когда от Долгорукого получен уже будет точный срок открытия. Может-быть до этого получения ответа придется выждать. С другой же стороны, опять таки Долгорукий говорит еще сам от себя, из Петербурга же точного срока пока не получил (да и сам кажется на несколько дней едет в Петербург), так что я, положим что остался бы до 5-го Июня, а вдруг получится повеление отложить еще до 10-го, или до 15-го, тогда все мне ждать? Завтра скажу Юрьеву, что уеду 27-го, но если останусь, то в случае каких-нибудь точных и серьезных обстоятельств. Во всяком случае теперь в ужасном беспокойстве. После обеда заезжал к Елене Павловне, но от тебя не нашел. Конечно еще рано из Руссы, но неужели и завтра не получу? С Еленой Павловной доехал к Машеньке Ивановой и рассказал ей, что обедал с Рубинштейном, была восхищена. Во всяком случае как получишь это письмо мое, непременно мне ответы все равно если я выеду, то Елена Павловна перешлет письмо нераспечатывая, в Руссу. И потому непременно и сейчас же ответь. Адресс самый точный Елены Павловны: На Остоженке, в приходе Воскресенья, что на Остоженке, дом Дмитревской, с передачею Ф. М. Дос[тоевско]му. Если же захочешь телеграфировать, то телеграфируй или к Елене Павловне, или прямо ко мне, в гостинницу Лоскутную, на Тверской, также верно получу. (Письма же лучше адресуй на Елену Павловну).
NB. Я выбран в члены Общества Люб. Российской Словесности еще год назад, но прежний секретарь Бессонов253, по небрежности, не уведомил меня о выборе, в чем мне и принесли извинение. Обнимаю тебя, дорогая моя, крепко, деток цалую, вижу странные и знаменательные сны по ночам.
Твой весь Ф. Достоевский.
На поле приписка:
А речь я сказал хорошо. Еще раз обнимаю тебя. Деток расцалуй, расскажи им о папе.
Твой весь Ф. Достоевский.
Р. S. Думаю все-таки настоять и выехать 27-го, правда тогда пожалуй речь не придется напечатать, ибо будет иметь значение не как речь, а как статья. Это надо обделать.
Москва.
Гостинница Лоскутная, в №33.
27 мая/80. 3 часа пополудни.
Милый друг мой Аня, опять новости. Когда я приехал меня тогда Юрьев и Лавров препроводили в гостинницу Лоскутную, и я тогда занял 32-й № за 3 руб. На другое утро явился ко мне управляющий гостинницей (еще молодой человек, имеющий вид образованного господина) и нежным голосом предложил мне перебраться в другой № напротив, 33-й. Так как №33-й был несравненно лучше моего 32-го, то я тотчас же согласился и перебрался. Подивился только про себя как такой хороший № ходит по той же цене, т.е. по три рубля; но так как управляющий ничего не говорил о цене №, а просто просил перебраться, то я и заключил, что тоже в три рубля. Вчера, 26-го, я обедал у Юрьева и вот Юрьев вдруг говорит, что в Думе я записан в Лоскутной гостиннице №33-й. Я удивился и спросил: почему знает Дума? — Да ведь вы же стоите на счет Думы, ответил Юрьев. Я закричал, Юрьев начал твердо возражать что я не могу иначе поступить как приняв от Думы помещение, что все гости стоят на счет Думы, что дети даже Пушкина254 племянник Пушкина Павлищев255, стоит в
