Шутка ли, почти еще две недели разлуки. До свиданья, голубчик мой, цалую тебя крепко, детишек цалую и благословляю. Если будет что особенное напишу и завтра.
Твой весь Ф. Достоевский.
Р. S. В нашей гостиннице кроме меня стоят от Думы еще трое: Два профессора из Казани и из Варшавы и Павлищев родной племянник Пушкина. Кланяйся батюшке.
Москва.
Гостиница Лоскутная в №33-м.
27–8. 2 часа пополуночи.
Милый друг мой Аня, наконец-то получил от тебя, сегодня вечером 5 строк карандашом от 24 числа. И вот я получаю только 27-го вечером! Долго же идет письмо. Ужасно обрадовался да и огорчился, ибо всего только 5 строк, да и то с «милым Федором Михайловичем». Ну да бог с тобой! Надеюсь получить впредь получше. Ты теперь уже все знаешь по моим письмам: кажется придется непременно остаться на открытие памятника. Вечером был у Каткова. Выслушав все (он уже и от других слышал как меня ждет «Москва») — он твердо сказал, что мне нельзя уезжать. Завтра будет телеграма от Долгорукого и будет назначен точный день открытия. Но все говорят про 4-е число. Если 4-го будет открытие, то выеду вероятно 8-го (если даже не 7-го) и 9-го буду в Руссе. К Каткову я заехал с целью получить отсрочку на Карамазовых до Июльской книжки. Он выслушал все очень дружественно (и вообще был до нельзя ласков и предупредителен как никогда со мной прежде), но об отсрочке не сказал ничего точного. Все зависит от Маркевича, т.-е. пришлет ли он продолжение своего романа. Я рассказал Каткову о знакомстве моем с высокой особой у графини Менгден261 и потом у К. К.262 Был приятно поражен, совсем лицо изменилось. В этот раз я у него чаю не пролил, зато подчивал дорогими сигарами. Провожать меня вышел в переднюю и тем изумил всю редакцию, которая из другой комнаты все видела, ибо Катков никогда не выходит никого провожать. Вообще думаю, что с Р. Вестником дело как нибудь уладится. О статье же о Пушкине я не упомянул ни слова. Авось забудут, так что можно будет передать Юрьеву, с которого наверно получу денег больше. Мечтаю даже найти до 8-го числа капельку времени и приняться здесь за Карамазовых на всякий случай, только вряд ли это возможно. Если будет успех моей речи в торжественном собрании, то в Москве (а стало-быть и в России) буду впредь более известен как писатель (т.-е. в смысле уже завоеванного Тургеневым и Толстым величия, Гончарова, например, который не выезжает из Петербурга, здесь хоть и знают, но отдаленно и холодно). Но как я проживу без тебя и без деток это время? Шутка ли целых 12 дней, о детках сижу и мечтаю и все мне грустно. Воротилась ли бабушка? Как ты одна сидишь, не боишься ли чего, не тревожишься ли? Ради бога, пиши почаще и, если боже сохрани что случится, тотчас же телеграфируй. Кстати (и обрати внимание): впредь адрессуй мне все письма прямо ко мне в Гостинницу Лоскутную, на Тверской, Москва, Ф. М. Достоевскому, в №33-м. А то что мне каждый-то день по вечерам ездить к Елене Павловне за твоими письмами? Во-первых, очень от меня далеко, а во-вторых — теряю время, так что если б случилось чем заняться (Карамазовыми) то совсем некогда. Да и надоем там. Сегодня ездил к ней от Каткова, получил твое письмо и застал у ней Ивановых, Машенька играла Бетховена очень хорошо. У нас дождички пополам с солнцем, и довольно ветрено и свежо. Машенька едет с Наташей263 послезавтра в Доровое, а Ниночка остается. Ниночка дика и неразговорчива, ничего из нее не вытащишь, точно конфузится. Все живут подле Елены Павловны. Ну до свидания. Кажется все написал, что надо. Если завтра будет что нового, напишу и завтра, а если нет, то после завтра. О Льве Толстом и Катков подтвердил, что слышно он совсем помешался. Юрьев подбивал меня съездить к нему в Ясную Поляну: всего туда, там и обратно, менее двух суток. Но я не поеду, хотя очень бы любопытно было. Сегодня обедал в Московском трактире нарочно чтоб уменьшить счет в Лоскутной. Но рассудил, что Лоскутная, пожалуй, все-таки проставит в счете Думе что я каждодневно обедал. В Лоскутной утонченно вежливы, ни одно письмо твое не пропадет, и так как я ни в каком случае теперь уже не переменю гостинницу, то ты смело можешь посылать письма, адрессуя прямо в Лоскутную. До свидания, цалую вас «милая Анна Григорьевна». Обними покрепче и погорячее леток, скажи что так папа велел.
Твой весь Ф. Достоевский.
Дети Елены Павловны при ней и очень милые.
Москва.
Гостинница Лоскутная в №33.
28–29 мая, 2 часа пополуночи.
Милая моя Аня, нового только то что пришла от Долгорукова сегодня телеграма об открытии памятника 4-го числа. Это уже твердо. Таким образом я могу выехать 8-го или даже 7-го из Москвы и уж разумеется, поспешу. Но остаться здесь я должен и решил что остаюсь. Дело главное в том что во мне нуждаются не одни любители Р. Словесности, а вся наша партия, вся наша идея, за которую мы боремся уже 30 лет, ибо враждебная партия (Тургенев, Ковалевский264 и почти весь университет) решительно хочет умалить значение Пушкина как выразителя русской народности, отрицая самую народность. Опонентами же им с нашей стороны лишь Иван Серг. Аксаков (Юрьев и прочие не имеют весу), но Иван Аксаков и устарел и приелся Москве. Меня же Москва не слыхала и не видала, но мною только и интересуются. Мой голос будет иметь вес, а стало быть и наша сторона восторжествует. Я всю жизнь за это ратовал, не могу теперь бежать с поля битвы. Уж когда Катков сказал: «Вам нельзя уезжать, вы не можете уехать» — человек вовсе не славянофил — то уж конечно мне нельзя ехать.
