Таксист из Forbes 2 - Ник Тарасов

— Проходи, — сказал я ровно, отступая вглубь прихожей.

Марина вплыла в квартиру царицей Савской. Ее нос тут же сморщился. Она окинула прихожую взглядом, полным брезгливости.

— Господи, — выдохнула она с интонацией экскурсовода в музее средневековых пыток. — Ты что, совсем опустился? Нищета-то какая…

Андрей застрял в дверном проеме. Он занимал его почти целиком, создавая живую пробку. Ему нужно было обозначить присутствие.

— Слышь, братан, — прогудел он басом, который, по его мнению, должен был звучать авторитетно. — Ты бы это… поактивнее. А то мы люди занятые. Время — деньги, знаешь ли.

Фраза повисла в воздухе, нелепая и жалкая, как воздушный шарик на похоронах.

Я прислонился к стене, скрестил руки на груди. Никакой агрессии. Просто поза наблюдателя. Я посмотрел на Андрея. Прямо в глаза.

Тем самым взглядом. Взглядом Макса Викторова, которым я смотрел на партнеров, прежде чем объявить, что наш контракт расторгнут, а их акции теперь стоят дешевле туалетной бумаги.

Я внимательно изучил его через интерфейс. Желто-серая дымка неуверенности Андрея вдруг запульсировала. В ней появилась тонкая красная жилка алой злости, которую тут же, мгновенно, задушил серый страх. Ему здесь не нравилось. Единственная причина, по которой этот «бизнесмен» приехал — Марина заставила. Ей нужен был телохранитель, носильщик и свидетель ее победы в одном лице.

Кстати, пару дней назад, анализируя связи и окружение Гены, я пробил этого персонажа по базам. Благо, навыки OSINT у меня остались.

— Черный «Прадо», — произнес я спокойно, будто зачитывал сводку погоды на завтра. — Две тысячи восемнадцатый год. Кредитный. Последний платеж просрочен на шесть дней. Банк уже начислил пени и прислал уведомление.

Тишина в прихожей стала такой плотной, что ее можно было резать ножом. Андрей моргнул. Его рот приоткрылся.

— Чё?..

— Магазин стройматериалов на выезде, — продолжил я, не меняя интонации. — Просрочка по трем поставщикам за третий квартал. Общая сумма иска, который они готовят, — около двух миллионов. Налоговая проверка назначена на середину января. Камеральная, по НДС. Там у тебя разрывы в цепочках, Андрей. Крупные разрывы.

Я сделал паузу, давая информации улечься.

— Ты не занятой, Андрей. Ты загнанный. Так что постой молча, пока взрослые разговаривают. И старайся не дышать так громко, кислород в квартире казенный.

Я слышал, как он сглотнул. Громко и как-то судорожно. В его глазах мелькнула паника. Он не понимал. Он видел перед собой таксиста в потертых джинсах, но этот таксист знал о его финансовых дырах. Неизвестность пугала его страшнее, чем любой наезд братков. Откуда? Кто слил?

Марина открыла рот. Закрыла. Потом открыла снова. Краска отхлынула от ее лица, делая слой тонального крема похожим на маску.

— Ты… ты что несешь? — визгнула она, но уверенности в голосе поубавилось.

Впервые за все время их совместной жизни, судя по памяти Гены, я видел ее такой. Растерянной. Без заготовленных фраз. Без сценария.

Андрей сделал шаг назад. Подсознательно. Инстинктивно. Он отступал.

Это зрелище доставило мне легкое удовольствие. И в этом чувстве не было ни капли стыда. Макс Викторов одобрял. Гена Петров был отомщен.

Бой был выигран. Чистая победа нокаутом.

И длился он ровно двадцать секунд.

— Жди здесь, — бросил я, не оборачиваясь, и прошел в комнату.

Шкаф я открыл рывком. Там, в темноте полки, уже ждали своего часа три картонные коробки. Я собрал их еще на прошлой неделе. Не потому, что был провидцем, а потому что в бизнесе, даже если это бизнес по разводу с прошлым, подготовка — это девяносто процентов успеха. Импровизация хороша в джазе, а в переговорах с бывшими нужны заготовки.

Я подхватил коробки. Они были не слишком увесистыми, но объемными. Весь нехитрый скарб, который Марина считала своим трофеем в битве за имущество Геннадия Петрова.

Набор тарелок из IKEA — тех самых, бирюзовых, из-за которых она устроила скандал три года назад, когда Гена случайно расколол одну при мытье. Стопка старых кофт и джинсов, которые она не носила лет пять, но и выбросить не давала — «на дачу пойдет». Какой-то мелочевки вроде подсохших кремов, заколок и старой зарядки от телефона, который давно сгнил на свалке.

Я вынес этот груз в коридор.

Андрей посторонился, вжимаясь в вешалку, словно боялся испачкать свою куртку о картон. Марина стояла, скрестив руки на груди, и ее ноздри раздувались, ловя запах пыли.

Я поставил коробки у порога.

Бум.

Глухой звук картона о линолеум прозвучал как финальный аккорд. Как печать нотариуса на документе.

— Забирай, — сказал я ровно. — С описью сверяться будем?

Марина фыркнула, но тут же присела на корточки. Ее пальцы, унизанные кольцами, хищно нырнули в верхнюю коробку, отодвигая тряпки. Она искала подвох. Искала, что я что-то утаил, зажал или спрятал.

Она вытащила потертый фотоальбом в бархатной обложке.

Раскрыла наугад.

Я увидел краем глаза свадебное фото. Гена — худой, в нелепом блестящем костюме, улыбается так искренне, что смотреть больно. И она — еще без этих ужасных накачанных губ, без нарисованных бровей, в дешевом белом платье, но с живыми, сияющими глазами.

«Интерфейс» моргнул.

На долю секунды вокруг ее головы вспыхнуло бледно-голубое свечение. Чистое и пронзительное, как осеннее небо. Тоска. Настоящая, человеческая тоска по времени, когда все было просто и честно. Она помнила. Где-то там, под слоями силикона и цинизма, жила та девчонка, которая выходила замуж за простого парня.

Но вспышка погасла мгновенно. Ее затопило, сожрало вязкое, ярко-оранжевое марево. Эго. Гордыня. Апельсиновый сок с привкусом желчи.

Она захлопнула альбом, словно прихлопнула комара. Встала, отряхивая руки.

— Это всё? — спросила она.

В ее голосе звучала обида. Искренняя, детская обида. Она ждала не этого. Она приехала за драмой. Ей нужны были крики, битье посуды, пьяные сопли Гены, его мольбы остаться или хотя бы проклятия. Ей нужно было подтверждение собственной значимости. Подтверждение того, что она — роковая женщина, разрушившая жизнь мужчины, и он до сих пор корчится в муках.

А получила она три коробки и таксиста с ледяными глазами.

— Это всё, — подтвердил я, глядя сквозь нее. — Вещи ты забрала. Квартиру при разводе отжала. Деньги, что были на книжке, выгребла. Забирать больше нечего, Марин. Актив под названием «Геннадий Петров» списан и утилизирован. Счастливо.

Я шагнул к двери и распахнул ее настежь. Жест был красноречивее любых слов. «Вон».

Марина дернула плечом, словно от пощечины. Мое спокойствие бесило ее куда сильнее, чем любой мат. Равнодушие —