Таксист из Forbes 2 - Ник Тарасов

Идеально. В Дубки от тулы час, какое-то время там и потом обратно. К вечеру буду дома и при деньгах.

Я нажал «Принять».

У меня было полтора часа на сборы.

* * *

«Магнит» встретил меня безразличным взглядом уставшей кассирши.

Я катил тележку между рядами, чувствуя себя странно. Раньше подарки для бабушки выбирали мои помощники. Артем или Леночка заказывали корзины с деликатесами из «Глобус Гурмэ», элитный шоколад, французские сыры. Я только подписывал открытку или когда был не в городе, то они ставили факсимиле.

Теперь я сам стоял перед полкой с крупами.

Гречка, макароны, рис, овсянка, сахар. Пять пачек.

Тушенка. Я взял беларускую, в жестяных банках с головой коровы. Помню, она всегда говорила, что в ней мяса больше, чем в магазинной вырезке.

Масло подсолнечное и сливочное.

Подошел к полке с чаем. Пачки «Принцессы Нури» и «Майского» я проигнорировал с классовой ненавистью. Взял «Greenfield», большую упаковку.

И главное.

Кондитерский отдел.

Я шел на запах.

Конфеты «Коровка». Те самые, в желтых фантиках с нарисованной буренкой.

Когда я был маленьким, и родители отправляли меня в деревню на все лето, бабушка всегда держала их в вазочке на серванте. Они были свежие, мягкие, с тягучей начинкой, которая пахла топленым молоком и беззаботным детством. Максимка Викторов вырос, стал пить виски двенадцатилетней выдержки и есть трюфели, но запах этой «Коровки» остался где-то в подкорке, как код доступа к файлу «Счастье».

Я нагреб целый пакет. Килограмма два, не меньше.

В аптеку заходить не стал. Сначала дернулся было за тонометром — вдруг у старого манжета прохудилась? — но вспомнил, что дарил ей навороченный Omron полгода назад. Тот самый, что сам меряет и в облако данные шлет. Работает ли облако без моего аккаунта — вопрос, но давление он мерить должен. На месте разберусь. Если сломался — привезу в следующий раз или сгоняю в город.

На кассе я выложил гору продуктов на ленту.

Пакет получился увесистым. Ручки врезались в ладонь.

Заскочил на рынок, взял пару килограмм мяса, курицы, фруктов.

Я шел к машине, и меня накрыло странное дежавю.

Сейчас я чувствовал тяжесть заботы. Но она была приятной. Она, оказывается, весит одинаково, что в долларовом эквиваленте, что в рублевом.

* * *

Во дворе было тихо. Серое небо давило на крыши панелек, обещая очередной снегопад.

Я переложил пакеты в багажник и огляделся по привычке. Проверка периметра — теперь это мой безусловный рефлекс, как поворотник перед перестроением.

Черного «Туарега» не было. Место у мусорных баков пустовало.

Только у первого подъезда сидел Валерьич в своей инвалидной коляске. Он курил какую-то вонючую дрянь, выпуская сизый дым в морозный воздух, и щурился на ворону, долбившую корку хлеба на люке теплотрассы.

Я кивнул ему. Он лениво поднял руку в ответ.

Сев за руль, я положил руки на «баранку».

— Поехали, Петров, — сказал я вслух, заводя машину. — Нас ждут великие дела и город-герой Тула.

Глава 7

Пассажир ждал у подъезда типичной панельной девятиэтажки на проезде Мишина. Серый унылый двор, забитый машинами, как банка со шпротами.

Мужчине было около сорока пяти. Потёртое драповое пальто, которое, вероятно, видело времена и получше, портфель из кожзаменителя в руке — типичный набор интеллигента средней руки, попавшего в жернова экономической турбулентности.

Я подкатился ближе, и «Интерфейс» тут же ожил, набрасывая на реальность свои фильтры.

Фон пассажира был плотным, сине-серым. Цвет осеннего моря перед штормом. Но это была не депрессия. Сквозь эту свинцовую толщу пробивались тонкие, вибрирующие прожилки тревоги. Человек находился на грани. Не катастрофы, когда хочется выйти в окно, а затяжного, изматывающего кризиса, который высасывает силы по капле, как неисправный кран.

Он сел на переднее сиденье, аккуратно пристроив портфель в ногах.

— В Тулу, пожалуйста. На Красноармейский проспект, — сказал он.

Голос у него был ровный, но с характерной хрипотцой. Так говорят люди, которые годами спали по четыре часа и курили по две пачки в день. Но запаха табака в салоне не появилось. Значит, бросил. И бросил недавно, на одной лишь силе воли, что уже говорило о характере.

— Понял, поехали.

Мы выбрались из дворов и покатили в сторону трассы.

Первые двадцать минут в салоне висела тишина. Я её не нарушал. За время работы в шкуре Гены я научился различать оттенки молчания. Бывает вакуумная пустота, когда сказать нечего. Бывает напряжённая тишина перед скандалом. А бывает рабочее молчание. Этот мужик сейчас не просто смотрел на мелькающие за окном заснеженные поля. В его голове крутились шестерёнки. Он проговаривал какой-то внутренний монолог, репетировал и взвешивал аргументы.

Мешать такому процессу — всё равно что лезть под руку хирургу.

На выезде из Серпухова дорога стала ровнее. Шины шуршали по асфальту, гипнотизируя монотонным ритмом. Пассажир вдруг шевельнулся, будто очнувшись от своих мыслей.

— Вы давно таксуете? — спросил он.

Вопрос прозвучал без привычной снисходительности, с которой обычно обращаются к водителям такси. В его голосе сквозило настоящее, живое любопытство.

Я на секунду задумался.

— Недавно.

И это была чистая правда. Гена крутил баранку годами, а я, Макс Викторов, осваивал эту профессию без году неделю. Ответ удовлетворил обоих жителей моего тела.

Мужчина кивнул, глядя на приборную панель, словно там высвечивались не обороты двигателя, а график его уходящей молодости.

— Я вот тоже думаю… может, таксовать начать, если с работой не выгорит.

В этой фразе не было горечи или жалобы. Это звучало страшнее — как сухой, безжизненный расчет. Усталый прагматизм конструктора, который всю жизнь закладывал запас прочности в узлы механизмов, а теперь, когда его собственный несущий каркас дал трещину, просто просчитывал работу аварийных систем.

— А что с работой? — спросил я, не отрывая взгляда от трассы.

— Сокращение, — он усмехнулся, но глаза остались мертвыми. — Я ведущим конструктором был на оборонном заводе, тут, в Серпухове. Двенадцать лет. А потом пришли эффективные менеджеры. Сказали: «Оптимизация штата». Мой отдел расформировали за один день. Выставили коробку на проходную — и свободен. Сказали или уходи с выплатами или уволим. Найдем за что. Никакого сокращения с содержанием. Теперь вот еду в Тулу. Частная лавочка, фильтры какие-то промышленные лепят. Должность ниже, зарплата — слезы, но… ипотека сама себя не закроет. Выбирать не приходится.

«Интерфейс» тут же полыхнул, реагируя на его слова. Картина была сложной и многослойной.

Основной фон был густо-синим — цвет глубокой воды, где тонут корабли. Это было принятие. Смирение человека, которого система