пытаются изобразить, будто я много лет работал в органах, в том числе и в период массовых арестов 37–38 годов.
Осенью 1939 года, за две недели до воссоединения западных областей Украины, я решением Политбюро ЦК был назначен наркомом внутренних дел Украины. Это назначение и период работы были для меня тяжелыми, так как я не знал оперативной работы, и в то же время надо было обеспечить работу партийно-советских групп, выделенных ЦК Украины в области и районы для организации советских и партийных органов.
В те дни польские националисты, а затем оуновцы развернули активную враждебную борьбу против советских людей, а также местных активистов, убивая их, устраивая погромы и поджоги.
В 1940 году по поручению ЦК пришлось такую же работу проводить в Бессарабии против румынских буржуазных националистов.
В эти трудные годы становления Советской власти на территориях, впервые включенных в состав СССР, пришлось месяцами работать без отдыха и не раз рисковать головой. Но я знал, что выполняю поручение партии, поэтому отдавал все силы и умение для того, чтобы оправдать ее доверие. Я благодарен партийной организации Украины за доверие, которое мне было тогда оказано, — избранием членом Политбюро ЦК КП(б)У и депутатом Верховного Совета СССР.
Весной 1941 года решением Политбюро ЦК ВКП(б) я был назначен заместителем наркома внутренних дел СССР. По приезде в Москву меня сразу же командировали в Литву, Латвию и Эстонию для разоружения буржуазных войск этих стран. При разоружении офицеров Литовского корпуса, которые оказали сопротивление, только счастливая случайность спасла меня от пули стрелявшего в меня офицера.
Когда фашисты напали на Родину, я сразу же подал рапорт о переводе меня в армию с отправкой на фронт. Однако в моей просьбе отказали и поручили организовать из пограничников «войска по охране тыла фронтов» и «штабы истребительных батальонов» и руководить их действиями.
Постановлением ГОКО на эти войска и штабы была возложена задача по борьбе с диверсантами и шпионами, забрасываемыми немцами в тылы наших фронтов.
Действия этих войск получили высокую оценку командующих фронтов и неоднократно упоминались в приказах Верховного Командования.
В тяжелые дни войны под Москвой, когда враг окружил столицу, постановлением Государственного Комитета Обороны меня отозвали с 1 Украинского Фронта[1385] и назначили начальником Охраны Московской зоны обороны с задачей: задерживать отступающие с фронта разрозненные подразделения бойцов и формировать из них воинские части для обороны основных рубежей на подступах к Москве.
Нужно сказать, что офицеры и генералы нашего штаба провели большую работу по организации обороны Москвы вместе с частями гарнизона Москвы и тем самым способствовали общему успеху в борьбе с гитлеровскими захватчиками.
В эти тяжелые четыре месяца я безвыездно находился в передовых частях и не раз вместе с бойцами отражал атаки наступавших фашистов.
После того как немцев отогнали от Москвы, в апреле 1942 года я был направлен в Крым, где немцы прорвали фронт и повели наступление. Наше руководство фронта — Мехлис и Козлов не сумели организовать хорошую оборону, и началось неорганизованное отступление из Крыма.
Для руководства пограничными войсками Крыма, которых было в общей сложности до 6 тысяч человек (в 4-х погранотрядах), я и был направлен.
Только очевидец может объективно осветить трагедию, разыгравшуюся там, когда деморализованные войска, в панике, бросив оружие, тысячами устремились на берег Керченского пролива в надежде переправиться на Большую землю, а немецкие бомбардировщики на бреющем полете безнаказанно бомбили и расстреливали наших бойцов.
Когда был сдан г. Керчь, а направляемые войска продолжали отступление, мы с генералом Зиминым и полковником Серебряковым из четырех погранотрядов организовали оборону на высотах в районе Калийных катакомб, и в течение двух дней, несмотря на ураганный огонь артиллерии и атаки танков, наши пограничники не отступили со своих рубежей, не подпустили немцев к переправам и тем самым спасли десятки тысяч бойцов от пленения.
Затем ночью мы отвели пограничников, которые благополучно переправились на косу Чушка.
Сами же мы оказались в тылу у наступавших немцев, так как катер не нашел пещеру, где мы укрылись.
Лишь ночью нам удалось на лодке переправиться через Керченский пролив. При подсчете переправившихся пограничников оказались в живых лишь 420 человек. Остальные погибли, защищая Родину. Среди переправившихся бойцов фронта тысячи были ранены при отсутствии медперсонала. Мы все оказывали им помощь. Достаточно сказать, что на косе Чушка после бомбежки мы с медсестрой ампутировали у бойца перочинным ножом ногу, перебитую осколком снаряда.
Осенью 1942 года, когда фашисты ринулись через Кавказские перевалы и вдоль Черноморского побережья с целью выйти к Бакинской и Грозненской нефти, меня послали ответственным за оборону Клухорского и Марухского перевалов.
Когда я прибыл в Сухуми, то уже немецкая горно-альпийская дивизия СС прорвалась через перевалы и двигалась к Сухуми.
Добравшись на лошадях по горным тропам до наших частей, мы организовали оборону, укрепив опорные пункты наиболее вероятных направлений наступления противника, и заминировали все проходы в горах.
Несмотря на кровопролитные бои с немцами, превосходящими по численности и хорошо подготовленными, мы сумели их остановить. Затем после двухмесячной подготовки сами перешли в наступление и выгнали их за перевалы, несмотря на трудности ведения боя в горах на высоте до 3000 метров, где не хватало воздуха, и питались сухарями, сбрасываемыми нам с самолетов.
В последнем бою за овладение Клухорским перевалом мы с генералом Добрыниным, командиром полка Коробовым, адъютантом Тужловым попали под обстрел немецких минометов, где взрывом мины меня тяжело контузило, после чего систематически повторяются припадки с потерей сознания.
По окончании этой операции меня в ноябре 1942 года перебросили под Владикавказ, где создалась тяжелая обстановка, так как наступавшие немцы были в 4 километрах от Владикавказа и от Военно-Грузинской дороги, откуда открывался путь к Тбилиси и к Грозному.
Представитель Генерального штаба генерал-лейтенант Бобин[1386], член Военного Совета фронта Саджая погибли при бомбежке аула Гизель[1387].
Командование Закавказского фронта и Сев[еро] — Кавк[азской] группы войск, видя тяжелое положение на всех участках фронта, поставило нас с генералом Киселевым, который командовал дивизией, в известность, что они запросили разрешение Ставки занять новый оборонительный рубеж, отойдя с войсками на линию ст[аница] Слепцовская, Первомайское, то есть сдать немцам Владикавказ и Военно-Грузинскую дорогу.
Мы не согласились с этим решением, заявив, что можно обороняться и необходимо усилить войска.
Ставка не разрешила отступать. Нами были приняты меры по усилению оборонительных рубежей.
Две недели длились жестокие бои. Владикавказ методически обстреливался артиллерией, а пехота десятки раз атаковала наши позиции, и особенно ожесточенно в дни 6 и 7 ноября. Мы с генералом Киселевым переползали из окопа в окоп, вселяя уверенность у бойцов и командиров в нашей
